Анатомия чувств полностью

— Не знаю, над чем ты смеешься, дорогой братец. Как ты не понимаешь? Разве ты не видишь, что все это не простая реальность. Она становится причиной нашего дискомфорта и вынуждает нас в неформальной среде показывать себя такими, какие мы есть на самом деле: нагими, хрупкими и несчастными.

Она говорила с такой настойчивостью, что тебе показалось, будто весь разговор затеян с какой-то целью. Сельваджа явно пыталась подвести тебя к какой-то мысли, которая для нее уже была не новой.

— Не знаю, — сказал ты. — Но уверен, что я не такой. И ты тоже не такая. Может быть, у этих ребят не совсем подходящие примеры перед глазами, — продолжил ты осторожно. — Может, взрослые люди, которые их окружают, родители например, не достойны подражания.

Сельваджа кивнула.

— Да, — согласилась она.

И неожиданно ее уверенность, убежденность, за секунду до того горевшая в глазах, исчезла. Она сникла, и весь ее вид выражал безысходность и смирение.

Ты снова заговорил:

— А вообще-то, почему кто-то должен быть виноватым? Разве не может быть причиной всего — простое совпадение злополучных обстоятельств? И как результат — отсутствие перспектив на будущее и диалога с семьей? Не знаю. У меня такое предположение.

— По-моему, оно чуть проще и менее демократично, чем ты считаешь на самом деле, — сказала она. — А прямые виновники есть, обязательно есть. Если иногда я бываю несчастна, слаба и чувствую себя скверно, не думаю, что в этом есть вина правительства. А вот моей матери — это точно.

После этих слов ты почувствовал себя странно, будто тебя обидели слова Сельваджи. Ты подумал, что ваши родители не могли быть всемогущими, не могли все исправить и спасти, как не могли и навредить или испортить что-либо.

— Милая, — сказал ты, обнимая ее, — ты никогда не казалась мне такой уж несчастной, как преподносишь теперь. И наша мать всего лишь наша мать, такая же обеспокоенная, как и мы. Давай не будем впадать в крайности. В сложных ситуациях не обязательно искать кого-то, кто во всем виноват, правда?

Она горько вздохнула и замкнулась в себе. Ты понял, что не смог успокоить ее, что она слишком глубоко переживала конфликт отцов и детей. В этот момент тебе подумалось, что виновность ваших родителей не так уж и маловероятна. Может быть, не до такой степени, как думала Сельваджа, которая выносила им приговор, не признавая смягчающих вину обстоятельств, но все же какую-то ответственность они тоже должны были нести.

Ты замолчал, сраженный этим открытием и восхищенный ее способностью осознать все это и показать тебе вот так, исподволь, потому что сам бы ты никогда до этого не додумался. Ты почувствовал гнев и раздражение по отношению к тем взрослым, которые компенсировали своим детям недостаток любви и внимания деньгами, как будто эти подачки могли что-то исправить. Уж конечно, не деньгами и не хорошими манерами за столом можно было наполнить ту пустоту, которая зарождалась в душе у молодого человека.

Постоянно занятые на работе, они сводили общение с детьми к дежурным фразам типа: «В котором часу ты вернешься домой в субботу?» Ты видел это на примере отца: ваши отношения всегда отличались вежливым и непреодолимым, как стена, молчанием, а теперь и на примере матери, вечно отсутствующей, судя по словам Сельваджи.

В глубине души ты знал, что за внешней привычной вежливостью, с которой вы обращались друг к другу в течение дня, скрывалась пропасть, полная обид и разочарований. Похоже, среди молодых людей были раздосадованные, но верящие в то, что со временем все могло стать лучше, — ты, например, и те, что были обижены насмерть и в душе не испытывали ничего, кроме безропотного подчинения своей участи, — вроде Сельваджи. В это было трудно поверить. Разве похоже это было на твою сестру, которую ты любил до безумия и про которую до этого момента мог сказать с уверенностью: «Она живет полной жизнью». Вот именно. Она выживала под видом послушной дочки, теперь ты это отчетливо понимал. Благоразумная, с хорошими манерами, на первый взгляд покорная и в некотором смысле идеальная во всех отношениях. Но когда она пыталась жить по-настоящему — она становилась другой, она порождала вокруг себя всепоглощающее пламя.

Ты был удивлен и крайне раздосадован, догадавшись наконец, о чем она думала. И в то же мгновение тебя охватило отчаяние от сознания того, что она пыталась внушить тебе: ваша любовь — самое важное, что могло только случиться в твоей жизни, — есть не что иное, как простая реакция на глубокий душевный дискомфорт.

— Если ты действительно думаешь, что наша любовь возникла не от нас самих, — сказал ты, — предупреждаю тебя, сестричка, я покончу с собой. И если ты полагаешь, что наша любовь — это всего лишь мания, от которой нам только хуже, ты берешь на себя такую ответственность, которую лучше не брать никогда.

Она встрепенулась, привлекла тебя к себе и поцеловала. Ваши лица были всего на расстоянии ладони, когда она сказала: