Откуда, мать твою, все это взялось? Великие постимпрессионисты и кубисты что-то там отрицали. Но никто уже не помнит, что именно. Все привычно идут по проложенному ими пути и штампуют в промышленных масштабах тонны дерьма. Забыли, как создается настоящее. Ты один в пустоте – до тебя ничего не было, после тебя ничего не будет. Ты макаешь кисть в первородный океан густого мазута. Поверхностное натяжение, колебание, рябь. Первородный мазут – непростое вещество. Им пишется то, что проступает на подкладке твоих закрытых век. Пятна теней, движение черных смерчей, ослепительное пятно солнца. Бесформенный, безграничный, безликий, безысходный ужас закручивается в плотные, как тесто, спирали. Ему снится Мона Лиза, которую насилуют у писсуара. Включается лишь одна, самая потаенная извилина мозга – та, что выпускает в мир священный первобытный кошмар. Гробин просыпается и плачет навзрыд.
В ноябре он вдруг запирается в своей съемной квартире. Выходит только за водкой, сигаретами и упаковкой пельменей. Он день за днем смешивает краски и портит холсты, ища такое, чего еще не было в природе. К концу декабря у него отрастает борода. В комнате не остается кислорода – только табачный дым. Он подходит к окну, чтоб открыть форточку, а она уже, оказывается, открыта. Тогда он снова садится перед холстом, закуривает, сдвинув брови, смотрит в ужасно притягательную точку посреди мирового пространства. Кажется, это и есть дно. Он вскочил, опрокинул к чертям мольберт, вытащил из ящика стола бритву, засучил рукава и полоснул по венам. Вдоль – по всем правилам. Улегся на пол и закрыл глаза.
Проснулся глубокой ночью. Кто-то кашлял за стеной. Полуночное урчание в трубах центрального отопления. На раме форточки сидела ворона и с любопытством рассматривала консервную банку с окурками на подоконнике. Свитер и пол – в крови. А порезы затянулись. Тромбофилия? Или господь не хочет прибирать? Лежал, глядел в потолок до самого утра. А под утро вдруг все-все понял.
Лошадки из пещеры Ласко… Наскальные рисунки палеолита. Им больше семнадцати тысяч лет. Говорят, если бы однажды осенью 1940 года на одном из холмов у реки Везер во французском Перигоре бурей не повалило сосну, никто и никогда не увидел бы эту дьявольски восхитительную наскальную живопись. Под корнями упавшего дерева зияла узкая глубокая нора – вход в пещеру, туннель в параллельную реальность. Галереи под тридцать метров высотой, рисунки на известняке охрой и окисью железа. Там были огромные быки с грустными глазами. Мощь хребтов – одной смелой пластичной линией. Над их головами сияли далекие точки созвездия Тельца. Там были зубры, медведи, единорог, олени с ветвящимися изгибами рогов. Там были те чудесные рыжие лошадки с черными ершистыми гривами. Художники палеолита прорезали контуры в известняке, заполняли их краской и наносили охру на тела зверей. Звери бегут куда-то вот уже много тысячелетий под известняковыми сводами пещеры Ласко. Господь, что не так с этим миром? Почему звери палеолита так охрененно прекрасны? Ван Гог расплакался бы, увидев такое.
Прошло несколько тысячелетий – и Европу заполнили многотонные менгиры. Грубые обелиски неолита. Топорные горизонтали и вертикали. Их словно вытесывали из камня угрюмые огры, не чета легким изящным эльфам из пещеры Ласко. Новое искусство новой эпохи. Сыновья выражали протест отцам – мастерам тонкой живописи по известняковым скалам.
Настал ХVI век – и Леонардо написал супругу флорентийского торговца шелком Лизу Герардини. Едва уловимая дымка окутала ее лицо. Она вся словно случайно материализовалась из воздуха, она прозрачна, как стекло. В ее улыбке – отзвук вечной таинственной ночи под сводами пещеры Ласко, где бегут под созвездием Тельца грустные быки палеолита.
А вот Парижский салон 1885 года.
– Это, на хрен, что за голая горилла, что за парижская блядь? – кричат бородатые, прилично одетые господа, пытаясь доплюнуть до картины. Но картина специально повешена под потолком – чтоб не доплюнули. Господа оскорблены видом «Олимпии» Эдуарда Мане. Ее золотистая кожа сияет изнутри. Но они видят лишь одно: «Хрена лысого она плоская, как карточная дама пик?» Они не привыкли к такому – мастера старой живописи веками моделировали форму, лепя на холсте трехмерное пространство, а этот подонок сделал контур резким, а мир – двухмерным. Это грандиозный скандал. Скандал шикарный. Скандалами начинает жить и упиваться новое искусство. А на пороге – век кошмаров. Никто и не знает, как близок ад.
