Каннабис – странная вещь. В понедельник он уносит меня на заснеженную вершину Эвереста, во вторник – на улицы заваленного мусором древнего Варанаси, где воздух полон пепла и сладковатого запаха сжигаемых на гхатах трупов, а в среду – в преисподнюю, где громоздятся бурые скалы, как клыки над расплавленной лавой. В преисподней костры выжгли весь кислород. Нечем дышать, жжет изнанку век. И я никак не могу найти дорогу обратно.
– Федька, выведи меня отсюда, – чуть слышно прошу я. Здесь, в преисподней, можно на миг задержать дыхание и навеки забыть, как делается вдох, воздуха не требуется, и можно умереть, не страдая.
– Эй, девочка… – Он теплыми ладонями, пахнущими травой, сжимает мне обе щеки, чтобы сложить мои губы бантиком, вывернуть розовым исподом наружу – его это чертовски забавляет. А я иду на его голос, выбираясь из ада, и шепчу ему, что дьявол фиолетовый, как и бог. Он прикладывает ухо к моим губам, но все равно не слышит – мой голос, похоже, слишком тих.
– Все хорошо, Ло. Я тут. Потерпи. Скоро отпустит.
Нас заставляет выбраться из постели голод – мы неделю, как птицы, питались какими-то сухарями. Уничтожив все запасы окаменевших хлебных крошек, мы прекращаем курить каннабис, одеваемся и выходим на пирсы. Садимся в пикап. Ведь в наши планы не входит голодная смерть.
На Литейщиков из переулка выезжают байки латиносов и следуют за пикапом. Федька угрюмо поглядывает в зеркало заднего вида и вдруг говорит:
– Я бы свалил отсюда, Ло, вместе с тобой.
– Куда?
– А какая разница. На полуостров Индостан, в Африку, в Южную Америку…
– В какую еще Южную Америку, ублюдок? – У меня перед глазами всплывает родимое пятно китаянки Мэй, повторяющее очертания далекого материка. – Ты так любишь китаянок?
– Вот я тебя сейчас совсем не понял, подруга…
Тогда я и напоминаю ему про Мэй. Но Африканцу совсем не хочется думать о ней. Вот уже много дней эта китаянка – большая нерешенная проблема. Аарон наводнил русские улицы героином, Мэй оказалась обычной продажной узкоглазой тварью. Китаянке не жить, если об этом узнают русские ублюдки. Но от Африканца они об этом не узнают. Мысль о том, что из-за него у нее отнимут еще и жизнь, делает его нервным. Так что про Мэй он молчит.
– Они теперь всегда будут ездить за нами? – Я смотрю в боковое зеркало на байки и всадников в бекешах.
Африканец не отвечает.
Один марсианский сол длится 24 часа 40 минут. На Марсе уже давным-давно не идут ливни. Летом на экваторе, на освещенной Солнцем стороне, господь сидит на рыжих песках и греет пятки. А зимней ночью при температуре минус восемьдесят градусов по Цельсию он разглядывает старые дагеротипы. Вот старика Архимеда зарубает мечом юнец-римлянин в Сиракузах. А вот Диоген Синопский занимается рукоблудием на афинской агоре и заявляет шокированным гражданам: «Хорошо бы, и голод можно было унять, потирая брюхо». А вот он темной афинской ночью тихонько плачет, пока никто не видит. Господь усмехается. У него есть в этом мироздании свои любимчики. Где-то на февральской Земле на перевернутом ящике сидит у костра безрукий Пеппе, хмуро разглядывает свою пушку двенадцатого калибра. Скрипит во сне зубами Гробин на своем матрасе, в щелях половиц воют привидения, заснеженная планета бежит по орбите. Господь легонько дотрагивается до его мокрых от холодного пота волос – Гробин судорожно вздыхает, как наплакавшийся ребенок, и спит до утра спокойно. «Эй, Ло!» – зовет меня боженька. Я встаю, кутаюсь в шаль, подхожу к окну и смотрю в его огромное Лунное око. Господь достает свою камеру-обскуру. А потом кладет посеребренную пластину с моим изображением рядышком с портретом бородатого Диогена. Загребает ладонью холодный марсианский грунт и втайне от всех удобряет Федькины кусты каннабиса.
«За что, господь? Нам так трудно в твоем аду…» – упрекаю я его. Он со смехом отмахивается: «Терпи, сукина дочь. Видишь лестницу? Каждая ступенька – большое человеческое горе. Зато это лестница к Сириусу». – «Господь, мне не надо так высоко…» Но он уже растирает в ладонях пахучие шишки марсианской конопли и философски дымит: «Думаешь, мне оно было надо?»
Я стою у окна. Смотрю на ночные пирсы. Говорю Африканцу:
– Там, на улице, сальвадорец в бекеше…
– Ну, родился человек сальвадорцем, бывает. Не конец света, – откликается Федор. Он разводит удобрения в воде и поливает свой мангровый лес. – А что он делает, Ло?
– Сидит на перевернутом ящике у костра, пушку свою разглядывает.
Африканец подходит к окну, долго смотрит на фигуру в бекеше у костра. Наконец говорит мне:
– Больше не выходи из квартиры, Ло.
Я лишь улыбаюсь. Тогда он выставляет перед моим лицом указательный палец и повторяет строго и зло:
– Не выходи из чертовой квартиры.
