— Уходи, — ему сказала, а потом приказно выкрикнула. — Уходи, не нужен ты мне больше!
А тот не верит. Смотрит на неё как растерянный жеребёнок, уши навострил, не поймёт, чего та его от себя гонит. Вроде и послушен ей всегда был и сегодня вёз её хорошо, не дёргался, повод не рвал, а она не довольна…
— Уходи, — сквозь слёзы кричит. В воду с лавы спрыгнула. По бокам того лупит. А потом уже и сквозь слёзы его гнать принялась.
Только тот ещё упрямее Сороки оказался. Не желает он с хозяйкой расставаться. Устав того гнать, Сорока на берег вышла, сидит, вся в тине перемазанная, да и в потрохах рыбных — анадысь здесь видно бабы из соседней веси рыбу чистили. Голову непокрытую в коленях спрятала — шапку обронила ещё на торжище— недолюшку свою оплакивает. Лютик бодается, поднять ту хочет, приглашает в седло сесть. Делать нечего, дальше вдвоём пошли.
В перелеске от двух верховых затаились. Несут галопом, стелятся, опираясь на передние и задние ноги. На повороте, ход не сбавляя, один заскользил, передние ноги в одну сторону, задние — в другую. Всадника своего потерял, благо тот под копыта ему не попал, да и сам кубарем не полетел, а мягко в стожок вошёл. К хозяину затрусил, тот на него орёт так, что Сорока сразу смекнула кто это.
Другой своего коня к Извору правит — то Храбр — сравнявшись, о чём-то перемолвился.
А Сороку зло берёт. Ах вот он как значит?! Опять вместе с Извором её ищет!
— В порядке я, — отвечает Извор, а сам плечом ведёт от того, что на бок приземлился.
Да в животе аж свело — вонь несусветная. Луг не простым оказался, видно коров пасли здесь, что ни шаг то лепёшка. Вот Извор, когда с коня слетел, пока кувыркался весь помёт, наисвежайший, мягонький, и собрал. Храбра самого чуть наизнанку не вывернуло. Серого за повод назад отступить понудил.
— Я один до землянки тогда метнусь.
— А я на капище ещё раз гляну, там может заночевать решила, — Извор побратима своего успокаивает, видя как у того от переживаний губы в тонкую полосу сжались. — Да если не обрящешь, в детинец воротись, завтра как рассветёт искать сызнова станем — уже не видно ничего. Дивия (богиня луны) не благосклонна к мужам, даже не вышла подсобить, покровительствуя этой девице, — последние слова Извор уже только себе сказал — Серый со своим всадником нёсся во весь опор, скрывшись в темноте.
Извор жижу с себя стряхивает, а она к рукам липнет, коня под узду взял, да пешим пошёл, на обе ноги прихрамывает. Решил что до капища не дойдёт, разворот принял, да к Курску зашагал, но не скоро он так до города доковылял. На подступах на берегу постоял, желая омыться, да уж застращался ночью в воду лезть — мавки (русалки) к осени проказничать начинают, до смерти защекотать могут. Думал на отчий двор идти, там бы слова никто не сказал, появись он в таком виде, но гордость возымела, к детинцу двинулся. А там вольно прошёл — ворота отворены, светочи горят, вратники поодаль в кучку сбились — обсуждают что-то. Извор издали обозначился. А вот возле наместничьего двора ор стоит. То Олег Любомирович лютует. Благо Мирослав у отца меч отнял, чтоб ненароком тот, весь день брагу пивши, зачастивши с сим пагубным пристрастием после побега Зимы о забытом деле вспомнив, кого не порубил невзначай, но тот всё одно за плеть схватился.
— Где он? — орёт. — Я с него шкуру спущу! — это он конюшего ищет.
А Федька сидит на сеновале, с головой в сено зарылся, трясётся, пока Олег Любомирович по двору носится, матюгами всех кроет: и Лютого, и Сороку, и Федьку. Сына только не приплетает — слухи лишние ни к чему.
— Батя! Я во всём виноват! — Мирослав гнев того осаживает, а Олег слушать ничего не хочет — так разошёлся, ничем не пронять. Что и говорить, любил Олег Лютого шибко. А вторая потеря ему как нож по сердцу.
— Едут, — кто-то из кметей сообщил о приближении к детинцу погонщиков (погоня).
— Эй, Федька, слышишь? — гаркнул наместник во все стороны разом. — Молись всем богам, которых знаешь, ежели без него идут, я тебя сам оседлаю, да пущу тебя до самого Переяславля на карачках вместо Лютого!!!
Сам за ворота вышел.
— Ну?! — с нетерпеливостью тех опрашивает.
Разъезд молчит, а что те скажут, Олег и сам видит, что без Лютого.
— Ушли видимо, — оправдывается Олексич.
— Иии? Зачем же назад вернулись?
— Кони вымотались, да и темень вокруг — ничего не видно….
— Извор с Храбром где? — Мирослав тех не нашёл среди дружинников.
— Они вперёд ушли… А нас отослали, сказывали, что ещё в одном месте посмотреть хотят.
— Куда ты? — отец остановил своим рыком сына, который за гнедкой в конюшню уже было побежал. Подошёл к нему, да ворот его на кулак намотав, к себе притянул, да тише на ухо добавил. — Не хватало, чтоб ты за сенной девкой перед свадьбой по полям носился. Мы с тобой уговорились ведь, чтоб всё гладко прошло, без зазоринки.
Отец с сыном взглядами мерятся, один жаром сердца пыхает, другой — гневом и брагой. Даже слышно было их дыхание, в повисшей тишине, да цокот копыт за частоколом.
Оба разом медленно головы свои к воротам свернули. Смотрят и глазам не верят, словно видение им чудится — Сорока на Лютом верхом сидит.