Купец на своём браниться принялся. Закубылялся в длинных полах халата. Да лишь поднялся, чтоб за убытки своё взять, а нет никого— убежали — Сорока мигом, с земли взявшись, дёру дала, пару саженей пробежала да за Миром вернулась, за рукав того схватила, за собой потащила. Он и не сразу смекнул, что та от него хочет. Сначала бочком за той подался, а потом уж следом припустил.
Купец осколочки безутешно перебирает, руки горе воздел, глаза к небу закатил. Вот поди теперь их догони— даже не видел куда те делись. Мечется из стороны в сторону, да затею оставил — девица подошедшая с двумя охранниками и девкой цену спрашивает, берёт не торгуясь.
— Может не стоило так? — Мир в догонку Сороке кричит.
— С него не убудет! — через плечо кинула. — Глянь, пузо какое!!! — и хохочет, а Мира за собой за рукав тянет.
Не выдёргивает Мир руки своей, а как заворожённый за той следует. Уж второй раз они убегают вместе…
А потом вкопалась разом, что Мир того не ожидая, на неё и налетел. Да чтоб сверху на девицу не завалиться, ладонью под грудь ту словил, другой под живот мягкий. К себе спиной прижал, крутанулся вместе с ней, перед собой поставил. Да тут же и отпрянул, вид сделав, что ничего и не произошло.
" Вот те верный какой? — съёрничала про себя. — Раньше мацал без зазрения совести, а сейчас что же? Как ни посмотрю, шибко преданный — повезло сестрице."
Сорока вида тоже не подала, не считая щёк красных, её-то жаром всю окатило от этой близости. Да хоть когда: и в степи, и возле колодца, и на курином выгуле, всегда внутри всё занимается. Хотя и привыкнуть пора было бы — сколько раз он ту уже славливал, а всё одно в голове аж стучит.
Молчат оба. А потом Сорока как подпрыгнет, пальцем вдаль торкает:
— Вот нелепый какой, — хохочет, — это ж зачем ему горб дан? Поди и ездить на нём не удобно.
— Вельбуд (верблюд) Он без воды с месяц может обходиться, — Мир той с добродушием отвечает, любуясь этой открытой наивностью.
— У него в том горбу вода хранится, что ли? — потешается. Звонким смехом людской гомон отодвинув от себя.
Вот что за девица эта? С виду мошка. А к ней всех тянет. Кто ж знал что в ту пору Извор на торжище придёт? Что ищет? Кого. Невесту свою. А как искать ещё сам и не придумал толком. Надеется что-ли, что сама подойдёт? Извор головой крутит, ищет ту девицу, что смехом своим напомнила ему невесту из прошлого. В стременах поднялся да глаза в глаза с братом встретился. Раньше друг к другу бы непромедлительно помчались, так что же сейчас случилось?
Мир вперёд вышел, Сороку собой прикрывает.
— Эгей! — средь толпы над головами рука кверху взметнулась. — Мир! Брат!
Понял Извор что замечен братом своим, коня к тому правит, на ходу ногу через холку перекинул, вниз скользнул. А тот тихо так Сороке говорит:
— Не страшись.
— Какими судьбами здесь? — Извор вроде и просто сказал, а от мощи голоса, не менее чем от звонкого смеха Сороки гомон торговый тихим показался.
— Для суженой своей подарки подыскиваю.
— Для Любавы, — озарился, сердечным томлениям брата своего радуясь. — Один ли?
Мир замялся, открыться не хочет, да всё же не утаить иглу в стоге сена. Головой за своё плечо кивнул, мол, сам посмотри.
— Ежели один шёл, чего меня с собой не позвал? — звучит, словно с обидой, и невдомёк Мирославу — что от досады, потому что дело тому своё оставить придётся покамест.
Не домыслит Мир, о чём его брат толкует, за спину обернулся. В душе ухмыльнулся — забыл он, кто такая Сорока. Помыслилось Миру, что оно к тому и лучше, а сам глазами рыщет, нет нигде — убежала! Дальше по рядам уже вдвоём побрели и, за делом да пустым разговором, каждый свою пропажу ищет, а невдомёк что одну и ту же.
А та тоже недалече ушла. За лавкой с шелками и паволоками (шёлковый плат) скрылась, где её Мирослав приметить уж успел — в душе над той посмеивается, как та из-за угла воровато за теми подсматривает, но вида ей не кажет — может оно и к лучшему. А Сорока бежать собралась — а зачем же она ещё согласилась с Мирославом Ольговичем на торжище идти? Неужели ради сестрицы своей?! — да с разворота в кого-то врезалась, головой приложилась, ушиб потёрла, заскулила. Вовремя вспомнила, что она в мужских портах, а не в рубахе женской. Глаза продрала, а не поднимает, любуется, как загнутый кверху носок сапога аксамитового нервно постукивает. Дальше подол рубахи да халат распашной весь в рубчик, золотой нитью отороченный, на пузе, словно у коровы стельной, рубаха шёлковая натянута, да кушаком аксамитовым сия знатность подчёркнута. Сорока лица не видя, уж поняла с кем встретилась.
— Вот ты где! Удрать решил? — завопил толстяк, губы синюшные вывернул, похожие на два слимака — толстые и липкие, подрагивают, словно они в совокупление за хвост каждый другого схватил. — Это он амфору мою разбил. Благодарю тя, воин! — к кому-то обратился на ломаной славе.
Сорока дернулась, от кулака, на неё падающего, уворачиваясь, но тот не обрушился. Кулак его тот воин перехватил.
— Смерти ищешь? — зашипел знакомый голос.