— Не проси, не вернусь, у Олега Любомировича впредь и останусь.
— Против отца пойдёшь?
— Против тебя не пойду, да и других в обиду не дам.
— Не торопись, сын, ответ давать. Может статься так, что и не спросят тебя, а ты ворогом моим сделаешься, — поднажал на голомель другой рукой, отбрасывая Извора назад.
— С чего такие речи заковыристые? Что опять надумал? Неужели против брата своего пойдёшь?
— Да нет. Тут ты не угадал — это Олег против меня крамолу чинит.
— На Курщине есть один, кто делами этими заправляет — это ты! Так нечего на других напраслину наводить! — Извор и словом, и мечом отвечает. — Ты этим промышляешь, вот и в других, чем сам преисполнен, тебе гнусность чудится!
— Ты думаешь, что Олег невинен как агнец? А не сказал ли он тебе, что он знал о том, что Позвизда с дочерью его я убить хочу? Я более скажу, что он тогда о себе лишь беспокоился, от того что Позвизд донос на него написал, — без утайки, не как прежде, говорить начал. — Он ведь меня не остановил, а всё потому, что о своей шкуре больше думал! — после этих слов в несколько махов выбил меч из рук Извора. — Не говорил, — утвердил воевода отведя меч от сына, пытающегося принять сказанное. — Не веришь?.. Ты только моё худое видишь! Поди и испытай сам: купцы, что с Чернигова шли, у нас позадержались что-то. Уже и товар истощился, а назад не торопятся. Люд заезжий по городу шляется, на околицах селятся, все корчмы переполнены. Сами говорят, что именины у наместника, вот пришли поглазеть, удачи попытать. Подумай сын, может есть такое чего ты не знаешь? Может Мир тебе не всё сказывает?
Вспомнил Извор, как Мир от него таблички прятал, как с Федькой, конюшим, о чём-то в тайне часто беседует, как с отцом своим по ночам встречается, да и смена отношения того к браку с Любавой тоже настораживает.
— Определись же, на чьей ты стороне, — меч в сторону откинул, — а то не ровен час на отца идти придётся. Моя рука не дрогнет. А твоя?
Военег бой закончил. Не говоря больше ни слова, умылся в бадейке, только остановился, когда услышал конский цокот, и оглянулся на уходящий силуэт своего сына.
Когда Извор вернулся на двор наместника, не хотелось идти тому в клеть. Думал в амбары пойти, бражного чего испить. Тяжёлые мысли угнетали, ломали. Не хотелось Извору верить в то, что Мир предать может… И эти странные переглядывания брата с сотским Олексичем…
Мельтешившая по пустующему двору Сорока не могла не привлечь к себе внимания — остальные- то уже на покое, одна она бегает, да конюший с вратниками задержавшихся бояр встречают.
— Ну?! — подбежала к Извору пытливо ответ в глазах того выискивая, не выказывая ни страха перед воем, ни уважения, да хоть и какого-то пусть даже маломальского намёка за сожаление вчерашнего поступка в ней тоже не было.
— Что, ну? — сделал вид что не понял, а у самого нет никакого желания перед той отчитываться и вовсе видеть её не хотел — одни беды от этой визгопряхи.
— Вы ведь Храбра искали? Мирослав Ольгович ничего не сказал, к наместнику сразу пошёл, — головой на хоромы махнула.
— И мне тоже нет охоты с тобой разговаривать, — серчало ей отвечает, а потом не утерпел, на неё накинулся. — Все беды от тебя! Как пришла сюда, всё наперекосяк пошло! Любава со вчерашнего дня в истериках бьётся, говорит, анчутка её какой-то мучает! И верно, будто нежить ты какая! То пожар, то дядька вновь в запой ушёл, теперь Храбра…
— Что с ним?! — ближе к тому подбежала без зазрения, мокрые глаза на того вскинула, за руки того хватает, трясёт. — Говори же, что случилось?
Что муж грозный против слёз женских. Это тебе ни мечом махать, ни от ворогов невинных защищать — вот меч, вот враг — знаешь дело. А тут как помочь? Как утешить? Слова сказать не может, не знает как рыдания остановить. Сорока, не дождавшись ответа, голову повесила, совсем сникла. К себе побрела, чуя что ноги не держат, на ближайшую завалинку уселась, только всхлипы её до Извора доносятся.
— Любишь его? — Извор рядом сел, пыл свой на жалость переменив.
— Люблю?.. Кого?
— Жениха своего?
— Какого? — на того глаза выручила, мигом плакать перестала.
— Храбра.
У той опять лицо переменилось, скуксилось, губы пухлые задрожали.
— Наверное люблю… Я его меньше всего в степи боялась. Пока там жила он меня половецкому учил. Храбр всегда вкусности приносил, даже финиками и смоквами (инжир) сушёными угощал.
— Где ж роб такие яства брал? — Извор выпытывает.
Сорока раньше и не думала откуда брал, а теперь поняла — не простой роб был Храбр, да плечами лишь пожала и, плач унимая, вздохнула, затяжно шмыгнув носом.