Это казалось бы лёгкое прикосновение успокоило буйство в его душе, а нежный заботливый шёпот, утишил в его мечущемся сознании вихри негодования и страхований, похожих на сизые тучи, что сейчас заволокли собой закатное небо. Хмарило, тем самым ещё больше нагоняя тоску на Мирослава. Он спешил назад в палатку наместника, но не только к чахнущему отцу, но и к ней, своей любимой, к той, с которой готов прожить весь свой век простым землепашцем или охотником, да хоть кем, но только бы быть рядом с ней. Лишь с ней он чувствовал себя спокойно. Он желал ощущать это чувство всегда.
Но было ещё кое-что, не дающее покоя Мирославу, с чем не могла справиться Сорока. Свернув к невзрачному шалашику возле табуна, крадучись заглянул внутрь.
— Подсобить? — уже не прячась, спросил Мирослав перепуганного отрока.
Тот мигом спохватился, опрокинув плошку с кашеобразной мазью. Торопливо отворачиваясь и пряча спину всю в багровых пятнах и ссадинах от пытливого взора Мирослава, и одновременно кривясь от боли, натянул рубаху. Он даже не пытался обелиться, а стоял опустив голову и трепетал.
— Сорока сказала, ты просил мази. А я-то думаю, для кого? — Мирослав дёрнул того на себя, сорвав рубаху, оглядел его раны, кое-где с гнойными нарывами. Всё говорило о плохом уходе и верно о страшных истязаниях, но уже давних — несколько дней прошло точно. — Паскуда, — шикнул толкнув конюшего от себя, что тот еле устоял на ногах. — Я мог подумать на кого угодно, но тебя никогда бы не заподозрил… — голос Мирослава был тих, низок и неимоверно напряжён. — Как ты мог?
— Я стерпел бы любое истязание, — вовсе не оправдывался Федька. — Даже если бы они жгли мне брюхо (живот) раскалённым железом, терпел бы, если бы ломали мослы (кости), но они… узнали, где живёт моя мать-вдовица с моими младшими сестрицами… Я не хотел, чтоб они страдали… — говорил со смирением готовый принять любое наказание.
— Я думал, что ты мой друг, я делился с тобой тем, что не сказывал даже Извору.
— Я… — обвалился на земь, преклонив колени, не имея никакого оправдания. — Я ничего и не открыл из того, когда меня Военег допрашивал! Я не сказал им, что Сорока дочь Позвизда!
— Замолкни, — прошипел Мирослав, подлетев к тому и зажав его рот своей ладонью. Его глаза, что булатные мечи, были готовы искромсать того на куски. — Ты знал, что моего отца должны были уморить зельем и смеялся мне в лицо?!
— Мне об этом ничего не ведомо было, — торопливо оправдывался, испуганно бегая зрачками и даже забыв о своей боли. — Верно они и мне не все свои умыслы сказывали. Ей-богу, я не знал, — искренне божился.
Мирослав крепился, чтоб не придушить того на месте, хотя желание сцепить свои пальцы на его шее ещё крепче было нестерпимо жгучим.
— Военег теперь против Сороки что-то умышляет, — сипел конюший, сквозь сдавленное горло. — Я ничего не сказал, но он верно что-то подозревает. Он верно и от неё избавиться под шумок хочет…
Полянин наконец смог разжать свои пальцы оставив Федора, десятского Святослава Ярославовича, недоумевать в одиночестве.
— Я ничего не знал о мышьем зелье, — его окрик догнал Мирослава, когда тот устремился прочь. — Я ничего не знал о их истинных намерениях, — уже шептал, погрязнув в сожалениях.
Промчавшись мимо запалённых костров, поколебав воздушной волной их жадные языки с ненасытностью лижущие подкидываемые им дрова, Мирослав направился к Военегу. А тот верно уже его давно поджидал — полы его знатной палатки отодвинуты, охрана Мирослава взглядом хмурым встречает.
— Любезнейший братыч, — воевода растянул свои усы в широкой улыбке и не менее широко расставил руки, желая встретить того сердечным целованием. Мир не открываясь до поры ответил тем же. — Слышал, твоему отцу уже стало лучше. Рад очень! Мне бы не хотелось венчание переносить…
Мирослав вспыхнул, да тут же и потух, когда сердечное объятье в крепкий хват переменилось — руки Военега стиснулись крепко, что колодками сковало, вздохнуть тяжко.
— Даже не думай бежать, будущий зятёк, — проговорил шипящим голосом. — Изловлю ведь, — зареготал и резко объятия ослабил, словно это было доброе увещевание.
После такого приветствия Мирослав всё, что хотел сказать до этого, отбросил — не время с дядькой отношения выяснять — раз дело до угроз дошло, Сороку схоронить надобно подальше, а потом отношения выяснять — ведь однозначно, не утаилось от Военега и то, что Мирослав знал о крамоле и бунте. А раз их с отцом не тронул, значит от венчания с Любавой, разобидевшись на брата за подлость сию, он не отказался. Зачем только? После последних событий Олегу Любомировичу опалы княжеской не избежать — не умерши от зелья, на плахе голову сложит. А Всеволод точно своего любимца наместником в Курске назначит.