Разрывает Извора на части. Брату ничем не помочь ему. Со двора на Буяне галопом в лес. В висках кровь стучит. К избушке подойти не смеет. Заперта — снаружи тяжёлая завора её держит. С коня на ходу слетев, к двери ухом льнёт. Да тут же от двери разом и принял, когда девица с другой стороны, по буйному своему нраву, кулаками затарабанила. А Извор и рад её злословию — не тронул её отец, пугает только.
Постоял возле двери, пока не стихла девица. Заходить не стал сразу. Исперва предупредительно той в щель дверную проговорил:
— Коли так меня встречать каждый раз будешь, опять завяжу тебя! — завору с двери отволок. С трепетом через порог ногу занеся.
А та стоит напротив. Пыхает жаром, грудь полная вздымается, волосы неприглядно растрёпаны. А всё одно желанием обладать ею Извора наполняет. Только обещался ей до венчания не трогать — держится, свою похоть унимая.
Шаг навстречу к ней делает, а та бадейку, что за ручку держала вскинула, одной рукой под дно теперь его поддерживает. А Извор вспомнил, как возле колодца её встретил. Стоит на душе тепло стало — ну что ж, не против он свой жар так охолонить. Сорока носик сморщила, будто что мерзкое учуяла. Тут и до Извор зловоние донеслось. Сорока-то бадейкой с нечистотами уже размахнулась, да единым разом на Извора всё и выплеснула. Летит на того мерзость сия единым крылом с края бадейки взявшись. Отступить назад времени не хватает. Так всего его и окатило. Шелохнуться не смеет, тошноту оба еле-еле сдерживают.
Сорока бежать, Извор ей путь преградил. Она того руками тронуть брезгует. Бадейку тому в руки всучила, в неё упираясь руками, оттолкнула, дверью хлопнула. Прижалась к ней спиной. Фыркает — не удалось ей и сегодня убежать. Себя руками обмахивает — вонь несусветную развевает. К звукам снаружи прислушивается. А тот то фукает, то позывы рвотные сдерживает, браниться не браниться, а всё недобрым кого-то вспоминает. Коня?! Гнедка верно его везти такого благоухающего на себе не хочет. Сорока смех сдерживает, да всё сквозь слёзы.
А потом, уже когда Извор накупанный возле очага грелся, за ним из своего угла с тоской наблюдала. Сидит жалкий какой-то. На дверь приоткрытую взглядом протянула — там лес стоит тёмный. Ночью там сейчас одной оказаться — гиблое дело — волки кругом воют, медведь однажды возле избушки шастал. Назад к Извору ледышками своими вернулась. А тот так прутиком до сих пор угольки в очаге теребит. Напрягся весь, верно выходку сорочью припомнив. Сломал прутик-то, пальцем одним лишь, в огонь бросил. На Сороку через плечо скосился, с упрёком взор свой на неё кинул. А Сорока в плошку уткнулась, юшку наваристую дальше прихлёбывает. Не выдержали оба — в один момент оба от смеха прыснули, припомнив давешнее происшествие.
А потом притихли разом. Извор к двери. Слушает тишь ночную. Вроде ветка где треснула. Потом ещё одна. Сорока меч с пола подняла, к Извору со спины подступает. Не успела спохватиться, как боярин ту, силой превосходя, в тисках крепких сдавил, к стене бревенчатой прижал. Одной рукой рот пухлый прикрыл. Другой меч, что посерёд них оказался перехватывает — мол, не идёт девице с сим оружием ладить. Безмолвно указал той в угол забиться, а сам за порог ступил.
На ровной глади зеркала испуганно дрогнуло желтеющее отражение личика дочери Нежданы, когда Извор с грохотом хлопнул дубовой дверью, выгнав перед тем всех сенных из сестринских покоев.
— Зачем ты к нему ходила? — уже дважды повторил свой вопрос.
— Мне матушка сказала… — пролепетала Любава, стыдливо опустив свои глаза, испытывая неподдельный трепет перед старшим братом. Его укоры для неё всегда были колки. — Сказала, чтоб к нему пошла, снеди снесла. Сказала, чтоб я его приголубила — мужская плоть к женской ведь тянется.
— Ну?! Приголубила?
— Что ты, братец, как можно с женихом до венчания, — губки надула, а глаза искрятся. Вздохнула и жалостливо добавила. — Ослаб он сильно. Чуть голодом себя не уморил — ведь больше седмицы не пил, не ел… Разговаривали только.
— О чём же, позволь узнать! — Извор всё никак не успокоится, над сестрой ещё с первой своей встречи попечение имея, а теперь и вовсе блюсти её стал — шагу ступит не даёт.
— Сказала, что хорошей женой ему буду… И с чего это ты меня тут пытаешь?! — вдруг взвилась, с места подпрыгнула.
— За тебя, дурёху, переживаю, — оправдывается. — А если бы он тебе навредил? Если бы… — надулся весь, не зная что и сказать той, внутри от возмущения всё вспухло, что щёки раздулись, да с шумом фукнул разом.
— Но ведь не произошло ничего, — замаслила, на того глазками свежими сверкая, что есть самоцветами, как у матери северской.
На руке у того повисла, как всегда то делала, у Извора мигом вся лютость спрянула — не безразлична всё же ему дочь Нежданы, братскую любовь к ней имеея. От того за сестрицу и беспокоится.
— Как он? — Извор выспрашивает — ему-то теперь под страхом смертным ближе чем на дюжину шагов к подклети приблизиться не дают.
— Что как? Немытый, нечёсанный, голодный.
— Может передумаешь, пока не поздно. Ведь всё как на блюдечке видно — не согласится он на венчание.