Войдя в исступлении от неуёмного желания повторить это действие вновь, он тряс голову Военега, мотал ею в разные стороны, ударял ею о землю, и не найдя удовлетворения в том, отшвырнул от себя. Она, подобно кожаной киле (мяч для игры в килу, сшитый из трёх частей и набитый мехом), с которой играли северские, подпрыгивая по кочками, покатилась и сорвавшись в ложбину, пропала в сухостое. Тот ещё немного поколебался и замер.
Но Креслав не желал остановиться. Он вопиял к Небесам, к своей Тулай, пытался докричаться до самого себя. Его хриплый крик перекинулся через хребет увала, даря возможность двум отрядам, притекающим с разных сторон, отыскать его.
Первыми кого он увидел это были его кыпчаки. Они обступили его со всех сторон, пытаясь что-то тому донести. Несмело подошли к окровавленному воину ближе, когда тот, уже обессилев и тяжело дыша, встал на колени. Но и сейчас он не слышал их уговоры поторапливаться. Его одноокий взгляд застывший в безумии начал смягчаться, переменив выражение лица на глубокое сожаление. Наконец, половцы заметили то, что приковало его внимание.
Она в венчальном одеянии восседала на караковом жеребце, что стоял на вершине увала. Её тонкая фигура казалась ещё меньше и беззащитнее на фоне исполинского заряжающего, но не смотря на эту грандиозность и мощь, конь был под ней кротким как мерен. Прижала ногами бока своего Лютика, послав того вниз. Так и шла, не отводя своих озёр от дядьки Креслава.
— Уходите! — Креслав проговорил на кыпчакском, поднимаясь к девице навстречу. — Скажите Манасу, что его мать теперь отомщена, скажите своему хану, что я хочу получить свободу, как он и обещал мне.
— Креслав! Кыдан-хан умер, а Манас-хан ждёт тебя. Он прислал нас за тобой. Мы должны уходить. Урусов намного больше, чем нас! Мы не одолеем их! — пытались те его образумить, видя, как через вершину, немного постояв на её плато, переваливают северские конные.
— Я должен с ней поговорить! — направился в сторону близившегося к нему Лютого.
— Но Креслав…
— Уходите сами, пока у вас есть время. Или вы погибните здесь вместе со мной!
Сорока, выскользнув из седла и медленно ступая по примятой ветром траве, уже высушенной и покрывшей землю плетёным килимом, приготавливая ту к зимнему сну, пошла навстречу к кыпчакам, которые встали в обороне за спиной Креслава, видя обступающих их северских.
— Вернись! — восклик Мирослава даже не поколебал Сороку, стремящуюся получить ответы на свои вопросы.
— Он ей не навредит, — Олексич пытался того осадить, не желая, чтоб из-за своей ретивости, Мирослав подверг Сороку опасности — она слишком близко подошла к половцам, и, при всём желании, северским не добраться до неё первыми. — Если подойдём ближе, она окажется в самой гуще. Выманим их лучше на себя.
Кыпчаки, проявляя неповиновение словам Креслава, но следуя приказу своего господина, вернуть его наставника в курень любым способом, ринулись на северских, обтекая с двух сторон эту странную пару. А те так и стояли некоторое время, ведун, превратившийся в степного воина, и Сорока, принявшая свой истинный вид боярской дочери.
— Тебе идёт этот наряд больше, чем ветхое рубище, — Креслав криво улыбнулся. Тоскливым было его лицо, но, видя девицу перед собой, в глазах проблеснула доля счастья.
— Почему ты опять бросил меня?
— Нет, это не так…
— Когда Извор уехал в Переяславль к Всеволоду, ты ушёл, и если бы не Олексич, я бы…
— Это я ему сказал забрать тебя, — подступил к ней ближе, оправдываясь в своём побеге.
— Зачем ты столько лет обманывал меня?.. Привёл сюда?.. Ты то бросал меня к ним, как кость зверю, то помогал нам. И всё ради того, чтоб отомстить? Ты просто воспользовался мной…
— Я хотел, чтоб ты вернула себе своё имя. Оно тебе подходит больше, — опять попытался развеять грусть, захмарившую лик Сороки. — Теперь всё на своих местах, только мне осталось вернуться на своё.
Звенящая булатами масса разорвалась, подпуская к воину с девицей северских. Половцев оттеснили в разные стороны и теперь добивали, кого-то скрутив валили на землю, иные трусливо понеслись прочь. Северские их не догоняли.
— Ты опять бросаешь меня одну? — Сорока не обращала на то внимания, будто и вовсе время остановилось.
— Нет, ты ведь теперь не одна…
Сорока втянула в себя воздух, пытаясь вместе с ним не дать слезам выйти наружу, но те не зная преград вдруг заструились по её щекам.
Хотя половцы были повержены, северские не смели подступить — Сорока была слишком близко к Креславу. Он стоял на расстоянии вытянутой руки от неё, что краем меча тронул подол её рубахи, поставив багряную черту на венчальном наряде. Они тихо выжидали, пока те стояли молча напротив друг друга — Сорока и одноглазый воин. Оба плакали, оба молчаливо вопияли.
— Прости, — сипло проскрипел Креслав, уже измучившись весь от носимого в себе самоукорения за смерть её отца.