— Матушка, — еле слышно прошептали мягкие губы.
— Матушка? — Манас это слово знал. Это слово на славе произносил Креслав, когда рассказывал о его матери. Чаще всего урусы поноси́ли, кляли, часто молили о пощаде, или наоборот молили о скорой смерти. Но это слово "матушка" он от них никогда не слышал.
Манас взял себя в руки и, придя в трезвение, принялся вновь душить, сцепив пальцы на худощавой шее, словно девчачьей. А северский заплакал, да жалобно так, почти беззвучно. Его слёзы, словно вода в озёрцах, заполняли глубокие глазницы.
— Матушка, — шептали губы, нежные, даже на мужские не похожие.
— Что ты хнычешь, как девчонка?! Прими смерть с храбростью, как настоящий воин, — процедил сквозь зубы на ломанной славе.
— Не хочу, как воин… девица… я, — её руки протянулись к шее тому, да только тронули кожу над воротом, нежно так, слегка подушечками коснувшись, как безвольными плетями на земь упали.
Манас аж забыл, как дышать. Мужей убивал, а жен никогда. Он на крови у могильника матери той клялся, что ни одна жена не пострадает от его руки, что ни одна капля слезная не оросит землю из-за него. Дрожью тело пробило. К губам девичьим ухом приник, дыхание улавливая. С груди рассеченный на двое доспех в разные стороны отвернул, чтоб сердце выслушать, а там рубец от меча, кровоточащий, наискось, сверху-вниз, и грудь то девичья, два бугорка размером с орех каждый.
Над ней навис, в лицо юное всматривается. Озеро одно дрогнуло — потекла слеза ручейком из глазницы. Не позволил Манас девичьей слезе на землю упасть, клятву преступить — ладонь к щеке подставил, всю струйку словил. Осторожно иссушил слёзы, выпив их. Показалось ему, словно слёзы матери своей пил, горькие.
А когда уловил ухом робкий вздох девицы, так обрадовался, как не радовался никогда в своей жизни. Сорочицей своей рану её перевязал. На закорки ту к себе взвалил. Всю ночь шёл и ещё день— остановится лишь для того, чтоб к её дыханию прислушаться, подкинет повыше и дальше— пока в вежу Креслава, которая от всех особняком стояла, на два расстояния крика взрослого человека (2 км), не ввалился вместе с ней.
Креслава не было. Из последних сил к девице безмятежной приник — дышит — и сам сном сражённый там же рядом с ней и остался. Так и спали они вдвоём в обнимку. Тихо спали, даже не шевелились, словно оба умерли. Креслав, когда вернулся, даже не сразу осознал, что в его веже двое спящих. Он замер, поражённый увиденным, так и застыл с овчинным одеялом, которое вскинул, чтоб прикрыть юного господина — тот часто засыпал у него, на его ложе, застеленном волчьими шкурами— забыв сразу, что намеревался Кыдану сразу сообщить о том, что Манас вернулся. Его дядька верно ждёт успокоения своему телу — он не спал всё это время, в беспокойном ожидании вестей, сидя в своей веже и распивая вино, отобранное у горейских (греческих) монахов, шествующих с обозами в Киев.
В миг выйдя из сонного оцепенения, Манас не поднимаясь с ложа встал на колени:
— Прошу, спаси!
— Как ты посмел привести его к нашим вежам? — зашипел Креслав, выпучив свой единый глаз. Негодование кипело в его жилах. — Если о этом узнает твой дядя, он опять высечет тебя.
— Я клялся матушке…
Креслав, не слушая слов юнца, бросился к мечу, лежащему возле входа. Схватился за черен пытаясь его обнажить, но Манас прильнул к его ногам и удерживая меч в ножнах, зажал его ладонями возле перекрестья, не давая этого сделать.
— …что не убью ни одной же́ны, — договорил Манас, а на смену гнева Креславу пришло удивление.
Он медленно перевёл взгляд с окровавленных рук Манаса, которыми он пытался задержать острый клинок и тем изувечил свои ладони, на его полные тоскливым отчаянием и глубоким одиночеством глаза, на бездвижное тело уруса, как открылось теперь, девицы. А у самого в глазах стоит, как он давней ночью одного полянина о том же молил.
— Спаси её, — и Манас молил. — Я клянусь, что более не заперечу Кыдану, я не буду строптив, я не посмею более воспротивиться его воли, покорным буду ему, как пёс. Я буду послушлив тебе, и никогда не поспорю.
Вылечил Креслав девицу, благо знахарству хорошо был обучен — пришлось. Сжалился над ней… до поры до времени, ожидая что Манас охладеет к той или убежит юница. Живёт она в веже его дикушкой, вроде и не держит её Креслав подле себя, а та не бежит. Вроде как только лишь тело её живым осталось, а душа погибла. Не говорит ничего. Может весь день сидеть на пригорке, хворостинкой узоры выводя на земле.
Манас же изменился, даже Кыдан дивиться начал, такого усердия от него не ожидая. Целый день или из лука стреляет, или мечом машет, или коней объезжает, все приказы беспрекословно выполнит и следующий уже ждёт.