— Ну-ну, не страшись, не тронут они тебя — я не позволю. Но нам нужно поторопиться. Ты пока здесь побудь, а мы с Храбром осмотримся вокруг, да и коней нужно забрать, — проговорил в широко распахнутые девичьи глаза.
— Почему они хотят продать меня в рабство?
— Просто Кыдан-хан очень злобный хан.
— Зачем обманываете меня?! Он узнал, что я дочь северского подвоеводы? Я пойду к нему и объясню, что мой отец тут ни при чём! — понудилась выйти из тайного укрытия, но Креслав сжал её, хрупкую девицу, не давая ступить и шага.
— Он не станет слушать тебя, — успокаивал Креслав.
А Манас с жадностью слушал её откровения, доселе скрываемые ею. Всё она копила — всё что узнает, услышит, вспомнит — всё складывала воедино, пытаясь понять произошедшее.
— Он не был в том походе, когда курень хана был уничтожен. Мой отец тогда отказался идти, потому что не хотел оставлять мою мать, которая была на сносях! Он страшился, что не увидит её больше в живых! Он даже князю Ярославу за то большой откуп дал — воз с оружием присылал, чтоб умилостивить князя! Да и Переяславль отец не любил. Его тяготил этот мшелый град — шумный и кичливый, весь погрязших в похотях и сребролюбии.
Манаса озадачили эти слова, и вместо ответа он получил лишь множество новых вопросов.
— Жди нас, — немного грубо произнёс Креслав, останавливая поток её слов. Он торопился увести Манаса, опасаясь, что Сорока выболтает чего лишнего, и откроется правда, что обидчик его матери всё ещё жив. — Он сейчас не станет ничего слушать! Ты должна бежать! Иначе… он убьёт тебя.
Сорока всё поняла. Её глаза наполнились слезами. Она нехотя отступила в глубину схрона. А горечь воспоминаний накрыла её увесистым покровцем тоски, связав унынием.
Двое мужчин, оставив ту до времени в одиночестве, опасливо оглядываясь по сторонам, двинулись вперёд. Вход в схрон был скрыт от посторонних глаз и несведущему человеку было бы сложно его отыскать хоть даже и случайно, но на всякий случай они прикрыли его ветвями лещины (орех).
— Ты должен вернуться к Кыдану, — начал Креслав, когда достаточно удалились от обрывистого холма, где было его тайное убежище.
— Я намерен бежать с Сорокой, — твердостью и решимостью было пропитано каждое слово Манаса. — Особенно сейчас!
— Кыдан не остановится ни перед чем, пока не найдёт тебя, — настойчиво продолжал его наставник. — Ты погубишь её. Твоё юношеское тщеславие уже подставило её под удар — ей и так грозит рабство, а ещё немного и смерть нависнет над ней, лишь только хан узнает о клейме!
— Он не сможет её продать, она теперь принадлежит его роду!
— Да! Никто из нашей курени не посмеет тронуть её пальцем! Любой кто причинит ей вред, даже случайно, покарается смертью, а боги проклянут всю его семью. Только ты забыл кое-что! Есть один человек, который сможет убить её не опасаясь кары небес и предков!
— Это Кыдан-хан, — выдохнул Манас, а осознание этого холодом пробралась под его кожу.
— Глупец и межеумок, — Креслав выругался в сердцах на забвенной славе.
— Она нравится мне! И я не отпущу её от себя. Так что тебе придётся взять меня с собой. К тому же ты не сможешь позаботиться о ней в одиночку.
— Так ты понял? — Креслав на мгновение замешкался, но даже не удивился.
— Давно уже. А когда пришёл сюда, то лишь подтвердил свою догадку. Ты думал, что я не замечу, как ты готовил припасы. А сегодня ты хотел воспользоваться тем, что меня не будет близко и бежать. И в курени был, лишь, чтоб убедиться, что я там надолго. Ты даже ходил на могильник моей матери. Зачем? Чтоб попрощаться с ней?!
— Сегодня… — Креславу было трудно это сказать. Он с шумом набрал воздуха в грудь и, скорбью исказив своё изувеченное лицо, с болезненным надрывом в голосе выдохнул, — день, когда надругались над ней.
И Манасу стало трудно дышать. Он понял сразу, почему именно сегодня дядька решил пировать, он так пытался забыть о том дне, а Креслав бежать — вся орда пьёт вместе с Кыданом.
— Ты хотел украсть её у меня, — сдержанно выдавил из себя Манас, заглушая свою внутреннюю боль. — Почему? Почему ты хотел забрать её?
— Ты одержим ею!
— Я хочу быть рядом с ней! — Манас горячо отстаивал своё.
— Она его дочь! — Креслав яро бросил в лицо своего ученика, хотя прекрасно знал, что между Манасом и Сорокой нет никаких кровных уз. — Она дочь того самого уруса, голову и руку которого твой дядька выбросил где-то в степи. — Его терпеливое смирение всё чаще уступало вспыльчивости нрава.