Мысленно возвращаясь в прошлое, Манас отлично понимал, чем руководствовался Креслав, но от этого однако прощать не хотелось. Хотелось отомстить ему. Хотелось наказать и этих двух полянинов. Ходят, лыбятся, зубоскалят своими широкими улыбками, о чём-то говорят, шутят, даже заботятся друг о друге. Завистно стало Манасу. Но не признаёт себе столь мерзкого чувства. А на душе повеяло гнусной тоской, защипало где-то в глубинах, словно кто-то резко отодрал коросту от гнойных болячек, открывая досадой сочащиеся нарывы, разнося тяжёлый смрад обид. Ведь и у него могло быть также… с братом.
Всю дорогу до привала, приглядывался степняк к боярам, всё за ними замечая. Извора все за своего принимают, каждый ему подсобить хочет, каждый своим долгом считает помочь ему, словно перед его отцом выслуживаются, в глаза тому, как и Военегу, заглядывают с раболепием. А Мирослав вроде как в стороне от всех, лишь Извор рядом крутится, а ведь сын наместника именно он — верны были слова Креслава сказанные возле колодца — хозяин в Курске, не Олег вовсе, а Военег.
Глубоко задумавшись, он следил за Миром, не сводя с него своих с подпалинами глаз. Сравнивал, что отец тому дал — как на коня сажал, как дядьки того обучали, верно и баловал и наставлял добрым словом — с тем, что их кровный отец дал ему, своему нежеланному сыну, — кроме жизни, лишь одни страдания. Крепкая рука сжала черен меча, который подарил ему дядька, который лепил его будто какой глиняный горшок, обжигал, а если не по нраву было, что выходило, ломал, бил, плавил.
Горело в душе Манаса страшное. Задумал в сечи удобный момент выбрать, убить братца своего, отца из детинца выманить — в последний путь того уж точно сопроводит— а на погребении убить и его. Сидит Манас, в явных грёзах даже слышит, как его стрела в горло Олега с мерзким шлепком вонзается, перебивая хрящи. И от этого даже отрадно на его душе становится — омоет он свою обиду кровью.
— Долго ещё идти? — спросил Извор Храбра с некоторым недоверием, выдернув того из мечтаний. — Уже второй день в пути.
— Если немедля двинемся, то к рассвету будем, — Манас посмотрел на солнечный диск стремящийся нырнуть за горизонт, прикрытый рваной паволокой (шёлковый плат) из розового шёлка. Он и сам стремился туда поскорее, разузнать, кто это обрядился кыпчаками и разгуливает по его степи, наводя на северских ужас. Не то чтоб он сильно переживал за них, больше его коробило то, что на степняков, заверившихся с киевским князем (в это время на Руси установился Триумвират Ярославовичей во главе с Изяславом, старшим сыном Ярослава Мудрого) мирным договором, наводят лживые наветы, подстрекая бояр к мятежам.
— Держи, — Извор протянул тому кусок хлеба и приличный шмат провисшей утки.
Храбр, не ожидая такой щедрости от заносчивого боярина, даже уставился на тот кусок мяса, но не принял, хотя под ложечкой давно сосало аж до боли, и показно отвернулся, сделавшись презрительно равнодушным.
— Злишься за то, что было возле курятника, — присел рядом с тем на землю обильно покрытую ковылем, который примялся от знойного ветра. — Любава невеста Мира и будущая хозяйка его терема, не до́лжно ей было того делать. Винюсь перед тобой за свою сестру.
Сестру? Манаса крепко интересовало, а если бы Сорока тогда осталась бы истиной дочерью Позвизда, он бы также заботился о ней и защищал? Верно также. Ходила бы Сорока в шелках и готовилась бы стать женой Мирославу. От этого в жилах Манаса пуще кровь заиграла, глупой ревностью подпитываемая. Манас ждал того момента, когда Сорока возжелает отомстить за смерть своего отца. Он тогда лично вложит меч в её руки…
Тут и Мир рядом присел. Без спроса выхватил у Извора предлагаемое, будто тот ему подготовил. Он оголодавший оторвал зубами приличный шмат мяса, предварительно разделив снедь пополам. Половину Храбру протянул. А сам косится на новака, давно заметив взгляд изучающий всё вокруг, примечающий все судьбы.
— Мой отец сын робыни, — отчего-то Мир раскрылся Храбру, и почти в руки сунул тому мясо.
— Мне какое дело?! — Манас немного был сражён такой откровенностью. С чего это Мир с ним так прямолинеен? А в душе кипит всё — крепи́тся, боя ждёт.
— И, как и ты, я робычич — вот они и сторонятся меня, — продолжал Мирослав. Бабка моя робыня, её в Друцке дед купил, а мать простая теремная девка была. Моя мать погибла… Давно то было, — замолчал ненадолго, проглотив горечь и своих воспоминаний о родной матушке. — Если бы не Извор, никто бы даже и не заговорил со мной — дюжо крепко они уважают что его, что стрыя моего. А я знатный вой, любого из них одолею, даже двух, а если обоеруко биться буду, то и с тремя за раз слажу…
— Ага! Ври больше, — съёрничал Извор, не принимая такого бахвальства.
— Я и брату ни в чём не уступаю! — подтрунивал над тем Мир.
— Ой ли?! Я тебя в любом поединке побеждаю, — бравируя своим превосходством съязвил Извор.
— Побеждаешь, только сам выматываешься, что отдышаться потом не можешь, — ухмыльнулся Мир.