— Вина твоего отца настолько велика, что только его смерть может искупить её, — Креслав не поворачивался лицом к раненному, не желая показывать тому свои переживания.
— И всё же ты пришёл и помог сыну своего врага? Я благодарен тебе, ведун. Говори, чего желаешь, я отплачу тебе, — выдавил Извор, не желая оставаться в долгу перед бродником.
— Я это делал не за уплату, а лишь от того, что Сорока просила об этом. Если бы ни она, я бы даже пальцем не пошевелил, чтоб помочь тебе. Мимо бы прошёл и не взглянул.
— Но ты спас меня, пусть и на время, но ты оставил свою обиду. В твоём сердце есть место состраданию. — Извор ощупал себя, осматривая тугие узлы на груди. — Что ты сделал?
— Я спустил тёмную кровь, которая в преизлишке скопилась в твоём теле — шрам останется, но он будет намного уродливее всех остальных… Если бы я хоть на немного задержался, думаю, что уже бы не смог помочь тебе.
Ведун вдруг обернулся и, медленно подступая, просвербил Извора проникновенным однооким взглядом почти прозрачного глаза. Извор даже на миг оробел, припомнив как ведун пророчествовал у колодца, как извивался и крухтел. Не уж-то опять его посетило видение?
— Я удивлён, что тебя до сих пор мучают кошмары? Ведь тогда на колодце я оставил для тебя средство от них, — проговорил вопросительно настойчиво.
— Какое средство? — недоумевал Извор, вновь завалившись на нары не в состоянии долго сидеть или же сражённый этим ведуническим взглядом. — Я не нашёл там ничего.
— Странно, что Сорока тебе не дала его?! — присел рядом на турабарку. — Она ведь знает это средство от кошмаров. Хочешь, я помогу тебе избавиться от них?
— Нет. Я хочу, чтоб они напоминали мне о моём малодушии. Я не хочу забывать этого. А если ты исцелишь мой недуг, я потеряю все воспоминания о ней. Ты был прав, ведун — это отец убил мою невесту. Я никогда не прощу ему этого. Ты не представляешь как я зол, что он мой отец, ведь я не в силах отомстить ему за неё, — простонал от досады и тоски.
Креслав заслышал мягкую поступь, едва уловимую, но старый северский знал её — Манас ни разу ещё не смог остаться незамеченным чуткого слуха своего наставника. Он склонился над Извором и что-то шепнул ему, приставив ладонь к его уху. Округлившимися глазами полянин проводил ведуна до двери, не понимая сон это или явь.
— Ты слышал его? — просипел Храбру, поджидающему его снаружи.
— Именно поэтому я и послушал Сороку и привёл тебя к нему. Я позволю умереть ему, как воину — когда он окончательно поправится, я с радостью сражусь с ним, подарив смерть в честном поединке.
— А Мир? Я слышал Олег устраивает для вас братник. Будет отличная возможность убить и его, — он протянул маленький свёрток с ядом. — У стряпчего должен был остаться такой же. Подсыпь ему незаметно в кубок. Смерть будет мгновенной, а все подозрения падут на стряпчего.
— Не падут. Я был в его клети и ничего не обнаружил, а его самого кончили сегодня — я поэтому и задержался, искали убийцу.
— И? — любопытно протянул Креслав, косясь на Храбра исподлобья единым глазом.
— Никого не поймали.
— Присматривал бы ты за Сорокой получше, — ехидно проговорил Креслав о чём-то не договаривая. — Или может мне забрать её с собой, пока ты свои затеи здесь поворачиваешь?
— Нет, она останется со мной рядом.
— Не доверяешь мне больше, — досадливо заметил Креслав. Манас молчал и лишь взглядом поволок за собой ведуна.
— Тебе стоит поторопиться, пока путь свободен. Уже светает и будет сложно уйти незамеченным.
— Раз уж я здесь, у нас с тобой отличная возможность поквитаться с Олегом. Может будет лучше, чтоб я немного задержался?! — многозначительно посмотрел на своего господина. — Ты ведь знаешь, где он спит.
— Уже поздно, а он только лёг на отдых. Ступай к себе, а за Сороку не переживай, со мной она будет в безопасности. Я не позволю никому приблизиться к ней.
— Ой ли?! — тот хмыкнул, поглядывая на стряпную избу, верно скрывая что-то одному ему известное, а потом сменил русло своей речи. — Так ты убьёшь Олега сам… на братнике?
Степняк не знал, что ответить. Непонятная борьба происходила внутри него. Тоска, обида, томление от несбыточности заветных мечтаний, злоба и саможаление: всё перемешалось внутри.
— Я хочу получше всё разузнать сам, а не то, что мне говорили с самого детства.
— Ты сомневаешься… Теперь ты понимаешь и моё промедление, — Креслав на прощание ещё раз посмотрел на изменившееся за последние годы лицо Манаса, которое стремительно теряло мягкость наружности, доставшейся ему от своей матери и принимающие другие, близкие всем урусам. — Легко убить, но трудно носить в себе мысли, что убил невиновного, всю оставшуюся жизнь.
Солнце скрылось за лесом, на прощание окрасив сладким цветом закатную сторону небосвода, по которому лучи небрежно расчертили брусничными мазками, словно это птица Гамаюн потерял перья из своего великолепного жаркого хвоста — отличное время для начала обещанного Олегом братника.