Приподнялась на локтях, да под боком лишь что-то круглое почувствовала, что улыбка сама собой на лике проявилась — видно, когда спала, оно к ней и закатилось.
Девки уже разошлись кто куда, верно тех тиун заставил уже по утру заниматься заготовкой яблок в прок. А Сороке сегодня тогда гульбище мыть досталось — не самое сложное дело.
На поручи облокотилась — осматривает двор. Девки яблоки в бочки складывают, соломкой да бежавой перестилают, чтоб не смялись, солью пересыпают. Там вон тиун носится — кого-то отчитывает, за то что канопку со смётками разбил, Федька коней скоблит. Подальше — челядинки бельё выколачивают…
Засмотрелась Сорока, Храбра выискивая за частоколом средь дружинников, коней ретивых осаживающих. Опять уйдёт на несколько дней, и знать не будет, где он и что с ним— волнуется.
Вот он гарцует на белом в серую гречу коне, глаза своего острого от наместника не отведёт. А взгляд жадный, будто зверь какой хищный. Ох и не по нраву тот взгляд Сороке пришёлся, помнит она его. Однажды она видела, как Храбр человека убил.
Когда от Кыдана бежали… Он-то думал, что Сорока в беспамятстве. А она сквозь пелену то видела, как к ним, уже на рассвете, три батыра ханских несутся. Закружились. Мечи засверкали. Храбр слёту одному по горлу мечом рубанул, другому брюхо вспорол. А тот руками хватается, словно полы кафтана соединить хочет, всё своё внутреннее и растерял пока лошадь его по степи носилась. Сорока аж зажмурилась, коню в гриву вцепилась, что тот от боли в другую сторону понёс. Взбрыкнул, седока своего нерадивого уронив, покозлил растерянно, да назад вернулся, мордой тычет, поднять хочет. А тут и Храбр подоспел. Взгляд ярый, лицо гримасой лютой свело — не разгладить. Руками окровавленными её в чувства приводит. От того взгляда у Сороки сжалось всё внутри, похолодело, смертным подступом сковало, руки, ноги свело, дышать не в мочь…
И сейчас тот взгляд, будто пламя в глазах.
Надкусила яблочко Сорока, да так громко, что верно за частоколом было слышно, от того и Храбр на неё очи вскинул, а взгляда то не переменил!.. та от неожиданности аж жевать перестала, так куском целым всё и проглотила. А яблоко, в гортани застрявшее, болью пронзило. Постучала себя по груди то проталкивая дальше, а оно не идёт, а как назло острым краем внутри только скорябает. Дыхание спёрло, казалось что сейчас и вовсе задохнётся, глаза мокрые да покрасневшие от Храбра отвела и отшвырнула яблоко погрызанное:
— Кислющее, что зубы свело! — проговорила так громко, чтоб степняк услышать мог, а тот без промедления на прощание на коне погарцевал да за остальными поспешил, уже задержавшись порядком.
— Кто посмел в меня огрызком запустить?! А?! — выбежал на середину двора тиун потирая свою плешивую макушку всю блестящую и источающую свежеватый аромат. Он орал так, что девки из окон светлицы повылезали, наконец дождавшись хоть какого-то развлечения в столь томном и заунывном времяпрепровождении.
Тиун глазами поросячьими из под кустистых бровей во все стороны зыркает, своего обидчика ищет.
— А ну признавайся щас же, кто это? — с одной девки на другую сердитостью своей перепрыгивая, да рассчитав угол падения, последовал взглядом и прямиком в Сороку уткнулся.
Пальцем той грозит, а слова не идут, одно только пыхтение из надутых щёк плёскает — может боится её? Молва уж пошла, что ту лучше не обижать, что она зашептать может. Да вместо неё на ротозеек накинулся:
— Чего рты разявили?! Все уроки (задание) переделали, ленивые растетёхи (толстые)? Коли так, сейчас ещё добавлю, чтоб не скучали!
Девки, не желая себе работы лишней, скрылись назад в тереме, челядинки ещё более усердно своими делами занялись, не смея даже лиц своих горе (высоко) поднять.
Сорока тоже гульбище натирать принялась, словно её то и не касалось вовсе, надеясь что тиун не тронет. Только его чёткие шаги торопливо близились, отбивая мгновения до того момента, когда сердитый тиун перед ней предстанет. Тот к ней, долго не затягивая, подступил, да за тряпку схватился, дёргает на себя, только Сорока заартачилась — не даёт.
— Что? Что? — лицо вытянула, глаза, по плошке каждый, таращит. — Откуда мне было знать, что ты там стоять будешь?!
Тиун в том споре всё же одолел девицу — тряпку скомкал да замахнулся. Сорока вида не подала, что испугалась, хотя битой особо и не хотелось быть, но тот так это лихо сделал, что не было возможности ни прикрыться, ни улепетнуть. Тряпка с плеском в бадейку плюхнулась. Тиун только, на удивление Сороки, молчаливо рукой как-то неопределённо в воздухе помахал, словно мошку от уха сгоняет — мол, не спрашивай, иди отсюда.
— За такую плату я готов сам девкой обрядиться, — бурчал тиун, полоща посконницу в бадейке. Стряхнув излишки воды и поморщившись от разлетевшейся капели, принялся с усердием натирать балясины и перила.
У Сороки сердце сызнова отрадой наполнилось. Видать Храбр своё прощение вымаливает дальше, видя, что одними яблочками ту не задобрить. Сороку интерес взял, на сколько того ещё хватит и чем дальше откупаться станет. Вскоре и другое случилось.