Сорока конечно же простила его. На следующий же день и простила. Пришла в конюшню и Лютику всю свою недолюшку открыла. Тот выслушал с пониманием, целоваться полез, своим языком всю обмусолил, пока она ему яблочки скармливала, благо их сейчас во дворе в преизлишке — куда ни глянь везде валяются, все бадейки и ушаты ими заполнены. Несчастные челядинки уже на них смотреть не могут — сушат, пекут, мочат, солят, повидло варят. Слово-то какое потешное, будто подавился кто. Это наместник наказал стряпать, даже грамоту берестяную сам нацарапал, как и чего делать. Поляне то лакомство от соседних племён узнали, ляхов. Яблоки варяться долго — до трёх дней, потом духами (пряности) заморскими сдабривают, по горшкам разложат всю эту гущу и пекут в печах, пока коркой не покроется. Вкуснотища… Пироги с ними особо Олегу Любомировичу нравятся.
И Храбр заинтересовался. Высматривает. Не, не за повидлом — всё больше за Сорокой. Ищет удобного момента, чтоб прощения попросить. А она?..
…Конечно же простила. Да и как не простить? Даже себя за слова, сказанные в сердцах, укоряла. Ведь Храбр волновался о ней, средь ночи искать ринулся, о её недомолвках до того дня слова не сказывал, а она что же? В ответ нагрубила, не хотела выслушать его оправданий. Ведь были же оправдания? Верно были! Она их только не слушала.
Когда он её на конюшне отыскал — стоял, слова боялся сказать. Ей даже жалко его стало. Ведь верно, не по своей воли он у Кыдана батыром стал. Верно вынудили — ведь сирота, с измальства у них, спина вся использована — били, мучали — сама видела. А он убежал ведь от них, на земли северские пришёл, её отыскал, вон в дружину сам напросился — кметь теперь, уважение снискал у дружинников, его наперебой с собой разъезды кличут. А потом Извор этот припёрся — чтоб его леший к себе взял!
Никак поговорить им больше возможность не выпадала — закрутилось всё как-то. То Храбр с утра умчит, и до поздней ночи нет его, то Сорока делами занята. Ходят, друг в друга глазами стреляют. Храбру обидно, да всё же отрадно, что Сорока на него тоже утайкой поглядывает. Он только в её сторону плечом поведёт, она тут же отвернётся и давай суету наводить — хватается за всё и сразу, вроде как что-то важное делает: то яблоки из корзины в корзину перекладывает, то с бежавы (мята) листья обрывает, то в небе стрижей рассматривает, которые и пропали уже — с криком умчались от её взора и уже с другой стороны подлетели, очертив небесный свод звенящим гало.
А однажды Храбр подловить ту захотел. Мимо как-то прошёл, внимания на Сороку не обратив, как та из колодца бадейку вытягивала. Намеренно не обратил, а сам глаза чуть ли не сломал, желая её лицо в этот момент видеть. Аж спиной почувствовал, как та свой носик сморщила да губки поджала.
"Подожди, — думает, — время настанет — я твои губки расправлю, будут как шёлковые — гладкие да от моих поцелуев блещатые." А сам резко разворот как примет, Сорока от неожиданности бадейку обронила. Она-то, вида не подавая, уже давно глаза сама на того скосила, шею чуть не свернула, его провожая. Так и застыла в том положении. Только своими ледяными глазами хлопает, цепочка лязгает, да бадейка по стволу колодезному изнутри грякает. Под шлепок, что ознаменовал достижения бадейкой воды, Сорока вздрогнула. И всё…
Стоит не шелохнётся, и он стоит — ноги к земле приросли, сглотнул ком неуверенности, к ней подался, шаг ступил. Ладони взмокли… Да не судьба видно было им и нонче примириться.
Храбр в лице переменился. Наместничий голос услышав весь напрягся, жилы на шее вздулись, огонёк нехороший в глазах вспыхнул. Сорока-то и отмерла о обиде своей вспомнив. Крутанулась на пятке, косой на прощание вильнула, и поминай как звали. Не по нраву Сороке тот огонёк, ох, и не по нраву — он, яристый, одной давней ночью тоже горел в его глазах. Помнит она его…
А на следующий день поминок опять нашла и через день, и после — как проснётся, а яблочко уж рядом — лежит, будто солнышко яркое ей о рассвете сообщает. А всё же себя сама не понимая, намеренно перед ним нос кверху задирать стала, будто потешается над ним. Обида вернулась, а яблочки всё же принимала, хоть и не любила она их.
Храбр каждую ночь их приносил. Как в терем пробирался, Сорока не знала. Может поспешник какой появился — не зря ведь с братьями-полянами сдружился. Вместе спят, пьют, в бане парятся. В дозор, конечно, Храбр без них ходит — у знати свои дела есть поважнее: то вече собрать, то суд провести, то обозы отправить князю, то ральное (налог с землепашцев), то дымное (земельный налог с одного дома) с тиуном посчитать, сверить, то суда осмотреть, а иной раз и гостей торговых встретить — обсудить, так сказать, пути дальнейшего следования, да мыто (торговая пошлина) с них взять.
И вот в нынешний день, не найдя его на привычном месте, даже грустью сердце наполнилось, подумав даже, что Храбр отступился от своей затеи, намаявшись вот так перед ней носиться.