— Федька, — в окно опять высунулся. — Лютого рассёдлывай, — а сам на Сороку косится. — Я один поеду.
Что и говорить, Сороку долго упрашивать не пришлось. Едет Сорока на Лютом. А улыбка словно въелась, не отлепить. За детинец верхом вышла — словом никто не обмолвился. Все только поклоном сына наместника приветствуют, да с интересом отрока-проводника осматривают — признать хотят, а не могут, да и Мирослава Ольговича никто пытать не смеет. Сорока лишь шапку на голове поправила, ссутулилась — Федька хоть ростом невелик, а всё ж мужеского рода — плечи поболе женских и грудь не такая округлая. Рукава пониже спустила, чтоб руки нежные её натуру не выдали. Порты его в самый раз девице пришлись. Онучами чистыми ноги обёрнуты, да лапти шнурками подвязаны. Ну, что есть конюший!
Вот уж и по мосту дубовому в посады вышли. За посадами слободы в разные стороны: кузнецкие пыхтят, стеклодувные да гончарные с теми рядом, поближе к Тускари, мельница там же — колесо скрипит, шумит.
Приподнялась Сорока в стременах — там подальше гостевые дворы, а с другой стороны, за Тускарью, поля тёплые, золотом отливают.
— Вот и ладно, — девица ряженая Миру туда подбородком указует. — Это ж сколько возыметь можно?!
— Урожай в этом году обильный, — заметил Мир. — Ежели продать, золотом…
— Пироги да хлеба ситные всю зиму печь можно, — та не слышит боярина, и тот осёкся. — Простому люду пора лютая ни по чём станется.
Тут и к торжищу подошли. Верховых своих у коновязи оставили. А на торжище чего только нет. Тут тебе и товар местный: бусы стеклянные, крестики латунные да и лунницы-обереги сканью украшенные, кольца-усерязи, зеркала, поршни кожаные да сапоги сафьяновые, горшки от мала до велика, котлы медные да сковороды, а корзины плетёные рядками стоят друг на дружке, словно дубовый лес; медовым хлебом в нос бьёт, зазывалы орут, скоморохи на пищалях воют, да баяны на гуслях гудят. Голова кругом. Давно Сорока не торжище не захаживала — Креслав редко её с собой брал. В Киеве единожды была — там торжище поболе будет, только разглядеть толком времени у Сороки тогда не была — местные ведуны и прорицатели прогнали.
Сорока рот разинула, глаза пошире открыла, чтоб всё получше рассмотреть — то они к купцам иноземным зашли. Сорока то к одной лавке подойдёт, то к другой, то в ларь заглянет. А вот достойного гостинца для сестры найти не может. Нависла Сорока над прилавком, словно птица, чьё имя она носит, клюёт товар изучает.
— Мне нравится, — Мир рядом склонился над золотыми нитями из рыбьей кожи.
— Нет, не подойдёт, языком прищёлкнула.
— С чего? Какая девица не любит в светёлке сидеть и вышивку творить?!
— Будто намекаешь, мол, жены только что и могут, что шить и из терему нос не показывать.
И дальше пешими по рядам гулять. А купцы заморские в тюрбанах да в халатах, с глазами сурьмой подведенными, наперебой к себе покупателей кличут. Сорока средь их рядов ходит, с интересом товар изучает, а Мир за ней услеживает — пытает на что глаз девичий упадёт. Та руками то жемчуга переберёт, то перстни, то фибулы просмотрит. Особо задержалась возле лавки с амфорами расписными двуручными и пеликами плоскодонными с одной лишь ручкой на плечике. Отрадно Миру её восторженность видеть, сам ею заразился — она с неподдельным интересом детским озорно на всё широкими глазами смотрит и не с завистью и вожделением обладать, а с любованием дел рук умельцев. Девица то задохнётся, то выдохнет, то и вовсе замрёт от восторга.
Вот верно и подарок нашла. На одной амфоре золотой краской по чёрной глазури минотавр с бычьей головой бежит, на другой девы в туниках за водой идут и о чём-то переговариваются, а туники с плеч сползли, что груди их оголённые торчат, на следующей атлеты бегут в соромном виде. Подшутил Мир, видя её интерес:
— Ну что? Это что ли?
Сорока отскочила, как жила на гуслях вытянулась. Вид безынтересный сделала. Первую попавшуюся амфору в руки взяла.
— Эта!
Мир с недоверием на ту посмотрел, к себе протянутый сосуд даже не принял. Гостинцу для своей невесты дивуется.
— А что? Будет тебе в нём сиракузское вино подавать, — скучающе произнесла, не видя восторженности в глазах мужа нарочитого.
— Уверена? — голосом поднажал.
— Ещё бы! Эти горейские кринки у каждого уважающего себя боярина есть. Ты не смотри что ножки нет, она её на подставку поставит.
Говорит, а сама в руках амфору крутит, да лишь сейчас и рассмотрела ту получше. А там: воины с щитами круглыми да с шеломами гребастыми, что петушиные головы, мечами короткими рубятся, а всё одно без портов! Уды болтаются. Срамота-то какая! Сорока сглотнула, глаза на Мира распахнула, краской в который раз за нонешний день вся залилась, верно до самых мизинцев на ногах. Амфору-то и выпустила.
— Элльла! — торговец руками вспелеснул, к паре этой ринулся, чтоб драгоценный сосуд словить, Сороку в сторону оттолкнул, да оба и растянулись.