Павел прикрыл глаза, стараясь припомнить все до мелочей. Действительно, два «провала» вышло, один за другим. Вначале для его одного, потом, когда «вынырнул», целую эскадру «туман» обволок и прихватил за собой. И снова падение — на этот раз его обдало холодной водой, отчего и матерился. Но вот только города не заметил на берегу, когда полный ход на лодке набрал, а «Воронеж», модификация советской «казанки» километров сорок набрал, от галер, как от стоявших на месте, разом оторвался.
— Уволок я за собой всю эскадру царя Петра в одночасье — думаю, герр Питер сейчас шибко недоволен. И меня уже ищут, причем сил не жалеют. Недаром два десятка гребных судов в Дон пошли, наверное, решили к Азову вернуться. Вот смеху то будет, когда города не обнаружат!
Павел хохотнул, но как-то невесело, а представив реакцию молодого царя, который добротой нрава не отличался, вздрогнул. О том и думать было страшно — пытать до смерти «колдуна» будут, и это еще милосердием покажется. Действительно, любой бы на месте царя ожесточился — была держава, и нет ее, со всеми городами и населением. И осталось только несколько десятков кораблей, пусть даже сотня, если всю «мелочь» пересчитать и приплюсовать до круглой цифры.
— А людишек у него немного — на «Крепости» полторы сотни экипажа было с капитаном Памбургом. Пусть даже на десяток кораблей — полторы тысячи всего. На галерах гребцов много больше, но так и их мало видел. Хорошо — удвою цифру, тогда три тысячи выйдет. Пусть четыре — но этого ничтожно мало, чтобы противостоять туркам или татарам. Хотя… Интересно, а в какое время нас тут всех занесло?!
Заданный самому себе вопрос остался без ответа — историю Павел со школы знал не очень хорошо, а правильнее — совсем плохо. Вернее, от царя Ивана Грозного еще ориентировался, петровскую эпоху вообще знал хорошо — книги читал и фильмы смотрел, а вот что было на Руси во времена татаро-монгольского ига, мог только догадываться. И то смутно — как-то не привлекал его этот период отечественной истории. А в легендарных и загадочных «укров», что насыпали Карпатские горы и выкопали Черное море, бились вместе с троянцами против Ахиллеса и Одиссея, и основали Рим, он вообще не верил — киевские историки видимо на «траву» крепко подсели, раз им такие миражи в голову пришли.
— Ничего, утро вечера мудренее, завтра решу, что делать буду.
Павел зевнул, ночь давно наступила, а он почти сутки не спал, да еще с такой нервотрепкой. Положил рядом с собою ружье, надежную двустволку ИЖ с набитым патронташем, отхлебнул еще водки из бутылки, накрыл себя толстым пледом, смежил веки. И сам не заметил, как через несколько минут уснул, будто в пропасть рухнул…
Чего только люди не берут на охоту.
— И что делать будем, бояре?! Кто совет царю подаст важный?!
В открытом зеве большого камина полыхали дрова, освещая сполохами пламени собравшихся в комнате самых ближайших сподвижников. Генерал-майор Автоном Михайлович сидел рядом со своим дядей, боярином Федором Алексеевичем Головиным, сразу за ними «дядька» царя, боярин Тихон Никитич Стрешнев, возглавлявший Разрядный Приказ. А четвертым на лавке восседал царский постельничий Гаврила Иванович Головкин, ведавший также Царской мастерской палатой. Он состоял при Петре с малолетства, со дня кончины его отца, царя Алексея Михайловича, и «шкипер» всецело полагался на его верность, с которой тот служил ему. И пусть он редко проявлял инициативу, но все указания молодого царя выполнял всегда в точности, в срок и крайне скрупулезно, не забывая ничего.
Напротив сидели высокородные князья, также числом четверо. Первым из которых был «дядька» царя, боярин Борис Алексеевич Голицын, человек «ума острого», но вечный «питух» и любитель всяческих «забав». Для дел государственных князюшка был непригоден из-за лени своей и вечного пьянства. А вот боярин Яков Федорович Долгорукий, судья Московского Приказа, из иного «теста» — самый опытный из присутствующих, он «разменял» седьмой десяток, имел репутацию очень умелого дипломата, не раз с успехом выполнявшего царские повеления. Характер решительный, совершенно неподкупный, и даже не боится порой перечить Петру Алексеевичу.
Рядом с ними глава страшного Преображенского Приказа в скромном чине стольника князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский был хмурый, с одутловатым лицом — на него боялись смотреть все другие. Последним на «княжеской» лавке восседал самый старейший из присутствующих, семидесяти лет от роду, в скромном чине окольничего, Юрий Федорович Щербатый, еще бодрый и подвижный человек «старой» закалки, сильно недолюбливавший проводимые в стране реформы.
