— Такие же. — Сара качает головой. — Вы не понимаете. Я прекрасно видела, что происходило с Анной, когда ее подвергали очередной процедуре. Не имеет значения, кого из своих детей ты видишь в такой ситуации, каждый раз у тебя разрывается сердце.
— И тем не менее, миссис Фицджеральд, вам удавалось справиться с этими чувствами, потому что у Анны брали кровь и в третий раз.
— Столько было нужно, чтобы получить необходимое количество лимфоцитов, — отвечает Сара. — Невозможно сразу точно провести забор.
— Сколько лет было Анне, когда ей пришлось снова пройти медицинское вмешательство ради здоровья сестры?
— Когда Кейт было девять, у нее началось воспаление и…
— И снова я спрашивал вас не об этом. Я хочу знать, что случилось с Анной, когда ей было шесть лет.
— Она стала донором гранулоцитов, чтобы Кейт справилась с воспалением. Этот процесс схож с забором лейкоцитов.
— Еще один укол иглой?
— Верно.
— Вы спрашивали Анну, хочет ли она быть донором гранулоцитов?
Сара не отвечает.
— Миссис Фицджеральд, — подталкивает ее к ответу судья.
Она поворачивается к дочери и обращается к ней с мольбой:
— Анна, ты знаешь, мы делали все это не для того, чтобы причинить тебе боль. Нам всем было больно. Если у тебя появлялись синяки снаружи, то у нас — внутри.
— Миссис Фицджеральд, — я встаю между ней и Анной, — вы спрашивали ее?
— Прошу вас, перестаньте. Мы все знаем историю. Я не стану отрицать ничего из того, что вы предъявите, чтобы раздавить меня. Я бы предпочла закончить с этой частью.
— Потому что вам неприятно снова слышать об этом, да? — Я понимаю, что переступаю тонкую черту, но за спиной у меня сидит Анна, и я хочу, чтобы она знала: здесь есть человек, который готов пробежать за нее дистанцию. — Когда все складывается одно к одному, общая картина уже не выглядит такой безобидной, правда?
— Мистер Александер, с какой целью вы задаете эти вопросы? — вмешивается судья Десальво. — Я прекрасно знаю, сколько медицинских процедур прошла Анна.
— Дело в том, Ваша честь, что мы имеем медицинскую карту Кейт, а не Анны.
Судья Десальво смотрит в пространство между нами:
— Заканчивайте, советник.
Я поворачиваюсь к Саре.
— Костный мозг, — бесстрастно произносит она, опережая мой вопрос. — Ей дали общий наркоз, потому что она была еще слишком маленькой, в гребни бедер ввели иглы, чтобы извлечь костный мозг.
— Это был один укол иглой, как при прочих процедурах?
— Нет, — тихо говорит Сара. — Их было около пятнадцати.
— В кости?
— Да.
— Какие на этот раз были побочные эффекты?
— У нее были боли, и ей давали анальгетики.
— Значит, на этот раз Анне самой пришлось провести ночь в больнице… и ей понадобилось принимать лекарства?
Сара некоторое время собирается с силами:
— Мне сказали, что забор костного мозга не считается сильно травмирующей процедурой для донора. Может быть, я просто хотела услышать эти слова. Может быть, в тот момент мне нужно было их услышать. И может быть, я не думала об Анне так много, как следовало бы, потому что была сосредоточена на Кейт. Но я не сомневаюсь, как и все в нашей семье, что Анна ничего не желала больше, чем выздоровления сестры.
— Да, конечно, — отзываюсь я, — чтобы вы перестали втыкать в нее иглы.
— Достаточно, мистер Александер, — обрывает меня судья.
— Погодите, — встревает Сара. — Я должна кое-что сказать. — Она поворачивается ко мне. — Вы считаете, что можете все облечь в слова, обозначить как черное и белое, будто это проще простого. Но вы представляете интересы только одной из моих дочерей, мистер Александер, и только здесь, в зале суда. Я представляю их обеих в равной степени, везде, в любом месте. И люблю их обеих одинаково, везде, в любом месте.
— Но вы признали, что всегда имели в виду прежде всего здоровье Кейт, а не Анны, принимая те или иные решения, — замечаю я. — Так как же вы можете заявлять, что любите их одинаково? Как вы можете утверждать, что не отдавали предпочтения одному ребенку перед другим?
— Вы просите меня сделать именно это? — спрашивает Сара. — Только теперь в пользу другого ребенка?
У детей есть свой особый язык, и, в отличие от французского, испанского или любого другого, который начинают учить в четвертом классе, этот дан от рождения, но в конце концов забывается. До семи лет любой ребенок бегло говорит на языке «что, если». Проведите какое-то время рядом с малышом ниже трех футов ростом, и вы сами в этом убедитесь. Что будет, если из дырки над вашей кроватью вылезет гигантский паук, плетущий паутины-воронки, и укусит вас в шею? Что, если единственный антидот к этому яду замурован в пещере у вершины горы? Что, если вы пережили укус, но после этого способны только двигать веками и моргать, передавая знаками буквы алфавита? Не важно, насколько далеко вы зайдете в таких рассуждениях, главное, что перед вами открывается мир возможностей. Дети думают, широко раскрыв ум; взросление, как я поняла, — это медленное зашивание прорехи, открытой в мир.
Во время первого перерыва Кэмпбелл отводит меня в комнату для совещаний пообщаться с глазу на глаз и покупает мне колу, которую забыли охладить.
