— И вот этот парень купил коробку дорогих сигар, — говорит он, — и застраховал ее от пожара на пятнадцать тысяч долларов. А дальше страховая компания получает заявление, что все сигары уничтожены серией маленьких пожаров.
— Он их выкурил? — спрашиваю я, смывая мыло с волос Джесса.
Брайан опирается плечом на дверной косяк:
— Да. Но судья вынес решение, что компания дала гарантию на страховую защиту сигар от огня, не упомянув, от какого именно.
— Эй, Кейт, а так тебе больно? — спрашивает Джесс и сильно давит большим пальцем на синяк между лопаток сестры.
Кейт воет, дергается и обливает меня водой из ванны. Я вытаскиваю ее, скользкую, как рыбешка, и передаю Брайану. Светлые головки склоняются друг к другу, они как из одного набора. Джесс больше похож на меня — худой, смуглый, задумчивый. Брайан говорит, это дает нам ощущение целостности семьи, у каждого есть свой клон.
— Быстро вылезай из ванны! — командую я Джессу.
Четырехлетний малыш встает, с него течет вода, как из шлюза. Перелезая через широкий край ванны, он поскальзывается, сильно стукается коленкой и поднимает рев.
Я закутываю Джесса в полотенце, успокаиваю его и одновременно пытаюсь продолжить разговор с мужем. Это язык брака: азбука Морзе, прерываемая купаниями в ванной, обедами и сказками на ночь.
— Так кто тебя вызвал в суд? — спрашиваю я Брайана. — Защитник?
— Обвинитель. Страховая компания выплатила деньги, а потом потребовала ареста своего клиента за двадцать четыре поджога. Мне пришлось выступить в роли эксперта.
Брайан много лет проработал пожарным, он может войти в сгоревшее здание и найти место, откуда начался пожар: где был брошен окурок или оголилась проводка. Каждый крупный пожар начинается с тлеющего уголька. Нужно только знать, где и что искать.
— Судья закрыл дело?
— Судья дал ему по году двадцать четыре раза, — отвечает Брайан, ставит Кейт на пол и начинает одевать ей через голову кофточку от пижамы.
В прежней жизни я была адвокатом по гражданским делам. В какой-то момент я и правда считала, что это то, чем я хочу заниматься, кем хочу быть. А потом делавшая первые шаги малышка преподнесла мне букетик смятых фиалок, и я поняла, что улыбка ребенка — она как искусная татуировка, которую ничем не стереть из памяти.
Мою сестру Сюзанн это сводит с ума. Она первоклассный финансист, пробила стеклянный потолок[5] в Бостонском банке, а я, по ее словам, поругание эволюции мозга. Но по-моему, половина битвы выиграна, если понять, что хорошо для тебя, и я гораздо лучше чувствую себя в роли матери, чем адвоката. Иногда мысленно удивляюсь: неужели я одна такая или есть другие женщины, которые, никуда не двигаясь, разобрались, где им следует быть?
Я отрываюсь от вытирания Джесса, заметив на себе взгляд Брайана.
— Ты скучаешь по работе, Сара? — тихо спрашивает он.
Заворачиваю нашего сына в полотенце, целую в макушку и говорю:
— Так же, как по прочистке зубных каналов.
Утром, когда я просыпаюсь, Брайан уже ушел на работу. У него два дня дневные смены, потом два дня ночные, а затем четыре выходных, после чего цикл начинается заново. Глянув на будильник, я понимаю, что уже десятый час. Ого! Но еще удивительнее то, что дети меня не разбудили. Накинув халат, я сбегаю вниз по лестнице и вижу Джесса, который играет в кубики на полу.
— Я позавтракал, — сообщает он, — и тебе кое-что приготовил.
Естественно, весь кухонный стол заляпан кашей, а под шкафчиком, где хранятся хлопья, стоит устрашающе расшатанный стул. От холодильника к тарелке ведет молочная дорожка.
— Где Кейт?
— Спит, — отвечает Джесс. — Я пытался растолкать ее.
Мои дети — естественный будильник. Кейт заспалась. Я вспоминаю, что вчера она хлюпала носом, может, потому к вечеру и была такой вялой? Я поднимаюсь наверх, громко зову дочку по имени. Она перекатывается ко мне в кроватке, выплывая из темноты, чтобы сфокусироваться на моем лице.
— Поднимайся и свети. — Я открываю шторы, солнечные лучи расплываются по одеялу. Сажаю Кейт и глажу ее по спинке.
— Давай одеваться, — говорю я и через голову снимаю с дочки верх пижамы.
Вдоль ее позвоночника тянется цепочка синяков, напоминающая нитку бус из синих камушков.
— Это анемия? — спрашиваю я педиатра. — У детей в ее возрасте не бывает моно[6], правда?
Доктор Уэйн отнимает стетоскоп от узкой груди Кейт и опускает вниз розовую кофточку.
— Это может быть вирус. Я бы хотел взять у нее кровь и сделать анализы.
Джесс, терпеливо игравший с солдатиком без головы, при этих словах вскидывается.
— Знаешь, как берут кровь, Кейт?
— Фломастерами?
— Иглами. Огромными, длинными, их втыкают, как укол…
— Джесс! — одергиваю я сына.
— Укол?! — вскрикивает Кейт. — Ой!
Дочка, которая доверяет мне, когда нужно узнать, в какой момент безопасно переходить дорогу, ждет, пока я не нарежу мясо мелкими кусочками, и полагается на мою защиту от всех ужасных вещей вроде крупных собак, темноты и громких хлопушек, выжидательно смотрит на меня.
— Совсем небольшой, — обещаю я.
Когда в кабинет заходит медсестра с подносом, шприцами, пробирками и резиновыми жгутами, Кейт начинает кричать. Я набираю в грудь воздуха.
