– Помните, как вы мечтали о пони, когда вам исполнилось двенадцать? – вывел его из задумчивости голос Аланы. – И как вы ликовали, когда наконец получили белого пони с золотистой гривой?
Откуда ей было известно о нем все до мелочей, хранящихся в самых отдаленных уголках его памяти? Тристан перевел на Алану недоуменный взгляд, вновь перебирая события прошлого, вновь переживая радости и неудачи.
– Я помню, но откуда вы знаете…
– Я подслушала рождественское желание Габриеля. Он готов поступиться всем, и Рождеством, и пудингом, и веселыми играми, даже пони, о котором так страстно мечтает, только бы вновь увидеть улыбку на лице своего отца.
Лучше бы она вонзила кинжал в грудь Тристана, это было бы милосерднее.
– Я прониклась сочувствием к вашему сыну, Тристан. Но не это заставило меня пробраться к вам в дом, а то, что Габриель сказал в самом конце. Он обращался к своей матери на небесах, но не получил ответа, и тогда он сказал, что на свете не бывает чудес. А раз чудес не бывает, то, наверное, там, наверху, нет и ангелов.
Тристан прижал руку к тому месту, где когда-то у него было сердце, а теперь одна тоскливая пустота. «Кто бы подумал, Господи, что Ты можешь наносить такие глубокие раны…»
– Папа, – позвал Габриель, и Тристан вздрогнул при звуке его голоса. Мальчик принес шляпу, лежавшую рядом со снеговиком, и протянул ее отцу, и Тристан смотрел и не мог насмотреться на мягкий овал его маленького лица, розовые губы и глаза в темных ресницах, которые так часто в последнее время смотрели в окно в поисках неведомого. Теперь Тристан знал, чего искал Габриель. Он искал ангелов, чудеса и мать, которая никогда к нему не вернется.
– Тебе она понадобится, чтобы идти на работу, – объяснил маленький мальчик. – Посмотри, Алана украсила шляпу самой красивой веточкой остролиста. Она сказала, ты должен быть нарядным, раз собираешься работать на Рождество.
– Так она и сказала? – переспросил Тристан, точно зная, чего он заслуживал по мнению мисс Макшейн: она умела изобрести для него пытку, и с каждым разом все более изощренную.
– Алана хотела отнести шляпу обратно и положить на полку, чтобы сделать тебе сюрприз. Она сказала, что хочет тебя обрадовать. Ну разве она не ангел?
Алана придумала для него самое жестокое из наказаний, но Тристан мог лишь благодарить ее, потому что она открыла ему, что у него давным-давно нет сердца. И еще он был благодарен Алане за то, что она заставила его увидеть Габриеля, увидеть по-настоящему, впервые с тех самых пор, как умерла Шарлотта. Нет, он ни за что не обидит больше сына за то короткое время, которое оставалось у них до разлуки.
– Да, шляпа выглядит очень… празднично, – похвалил Тристан и протянул руку, чтобы взять ее.
– Позвольте мне, мистер Рэмзи, – перехватила шляпу Алана и с показным усердием принялась стряхивать снег с ее полей.
Тристан наблюдал за ней, вдруг заметив новое выражение в ее глазах: в них было понимание, сочувствие, прощение и еще нечто, что потрясло его до глубины души. Если он не ошибся, то это нечто было сродни любви…
Какая ерунда, нелепая выдумка, сумасшествие, которое пробралось в дом вместе с Аланой, рождественскими желаниями и снами Габриеля… Ему следует на время куда-нибудь отсюда уйти, собраться с мыслями, обдумать, что все это значит. Алана и ее чудеса, ангелы и венок из омелы, и Габриель, готовый отдать все на свете за улыбку отца. В конторе «Рэмзи и Рэмзи» он наконец наведет порядок в своих чувствах.
Тристан взял шляпу и собрался надеть ее, и тут из нее ему на голову посыпался снег. Он охладил его щеки, проник в рот, даже за воротник сюртука и водяной струйкой стек по теплому телу. Габриель в ужасе смотрел на Тристана, но несносная женщина рядом с ним буквально сияла от радости.
– Я говорила тебе, Габриель, что хочу побыстрее вернуть шляпу твоему отцу, – пояснила она с удовлетворенной улыбкой. – Вот я это и сделала.
Она явно очень гордилась собой. Как карманный воришка, только что похитивший часы и с насмешкой подсматривающий из-за угла, как гневается его жертва.
Ему следовало слегка рассердиться на нее, сдержанно выказать свое недовольство, но ни в коем случае не раскрывать перед ней всю силу своего раздражения. Но раздражение и гнев исчезли неведомо куда. Снежный душ охладил его горячность.
Губы Тристана растянулись в невольной улыбке, наверное, самой первой после смерти Шарлотты. Он снял шляпу и долго изучал причиненный ей ущерб. Вероятно, он все-таки сошел с ума, мелькнуло у него в голове.
Движимый непонятным желанием, он вновь наполнил шляпу снегом и надел ее на голову Габриелю, так что она закрыла его лицо до самых ушей. Мальчик засмеялся и затряс головой, отчего из-под полей на него обрушилась маленькая снежная лавина.
– Папа, это не я первый начал, это она! – И он показал на Алану.
