Тристан хотел обнять Алану и попросить остаться с ними в том волшебном мире, где всегда Рождество, где весело смеется Габриель и где можно творить чудеса на холсте с помощью кистей и красок.
«Наверное, у нас и есть рай с тех самых пор, как к нам пришла Алана…» Одно-единственное облачко омрачало настроение Тристана: как уговорить Алану не покидать их?
Это был удивительный день, но и он подошел к концу. Тристан бережно отнес на руках сонного Габриеля в детскую. Было уже за полночь, но его не беспокоило, что все часы в доме стоят. Время остановилось по желанию Аланы Макшейн, и Тристан хотел, чтобы так было всегда.
Весь день смех звучал в стенах старого дома, непринужденное радостное веселье наконец возвратилось сюда. И Тристан был уверен, что во всем Лондоне ни у кого не было такого великолепного праздника.
Впервые за все семь лет жизни Габриеля Тристан по-настоящему познакомился с ним и обнаружил, что его сын – подлинное сокровище: маленький храбрый мальчик с нежной отзывчивой душой, который слишком долго в одиночестве боролся с окружающим миром; обаятельное существо, поражавшее Тристана своим остроумием и наблюдательностью.
Весь день они катались в парке, Тристан на своей лошади, а Габриель на новом пони, названном им Галахед. Они переиграли во множество игр, победили злых рыцарей и превратили обратно в принцев и принцесс заколдованных лебедей. Усталые, румяные от свежего воздуха, они возвратились домой уже в сумерках и обнаружили миссис Берроуз и испачканную мукой Алану хлопочущими у праздничного стола. Алана в этот вечер пригласила чету Берроуз разделить с ними рождественский ужин.
К концу вечера мистер и миссис Берроуз, как и Габриель, совершенно уверились, что Алана – это сошедший с небес ангел. И Тристан не сомневался, что на всю жизнь запомнит эту картину: улыбающаяся розовая Алана, стоя на коленях под тем самым венком из омелы, который был ее первым подарком им с Габриелем, требует у Габриеля поцелуя.
Какое это счастье, когда по возвращении домой тебя встречают приветливой улыбкой, когда лицо с милыми веснушками на переносице освещается радостью при виде тебя! Как непринужденно приняла Алана в свои объятия бросившегося ей на шею Габриеля, не обращая внимания на снег, которым он испачкал ее платье! И когда полный нежности взгляд Аланы встретился со взглядом Тристана, новое волнующее видение возникло перед его взором, прекраснее любой сцены, когда-либо запечатленной им на холсте: Алана в окружении таких же рыжеволосых, как она, шаловливых малышей, Алана в его объятиях, в его постели…
– Папа… – произнес полусонный Габриель, когда Тристан заботливо укутывал его одеялом. – Обещай мне, что ты еще долго-долго останешься здесь и не уйдешь на небо. Обещай, что останешься со мной навсегда…
– Я всегда буду с тобой, Габриель. Я всегда буду любить тебя и заботиться о тебе.
– Но если я стану жить у тети Бет, я уже не смогу больше сторожить тебя у дверей кабинета, слушать твой голос, пока я играю в солдатики или читаю книгу…
– Значит, ты… ты знаешь об этом? – ужаснулся Тристан.
– Да, сэр, – пробормотал Габриель, прижимаясь к отцу, его щеки были розовее августовских яблок. – Я играл у дверей, а ты разговаривал с Берроузом, и я все слышал.
Тристан представил себе, как Габриель стоит в коридоре и слушает безжалостный приговор себе, и опустил от стыда голову. Бедный ребенок, который неделями носил в душе страшный груз обиды, боли и страха… И каждый проходящий день сокращал и без того малый запас времени, которое ему оставалось провести в родном доме, прежде чем его отец, обязанный беречь, лелеять, утешать и прогонять его детские страхи, отошлет сына прочь.
– Так вот почему ты хотел остаться здесь на Рождество, – сказал Тристан, клеймя себя за бессердечие, – хотя мы не собирались его праздновать.
Мудрые понимающие глаза сына, казалось, заглядывали в самую душу отца, где-то в уголках детских губ затаилась горечь.
– Я хотел показать тебе, папа, что могу очень тихо себя вести и совсем тебя не беспокоить. И еще мне так хотелось, чтобы ты улыбался. Потому что, если бы ты улыбался, то, может, и не отправил бы меня к тете. Хотя я понимаю, что я для тебя большая обуза.
– Ты – обуза? – Каждое слово Габриеля жгло, как раскаленное железо. – Господи, мальчик, да с тех пор, как ты родился, ты был единственным утешением в моей жизни!
– Но мама говорила, что ты все время сердитый, потому что у тебя много важных дел, а мы тебе мешаем. Она говорила, что это не важно, потому что я могу заботиться о ней вместо тебя.
Страх овладел Тристаном. Неужели Шарлотта внушала Габриелю ненависть к отцу, душила сына, словно обвивающий дерево плющ, своей любовью и в то же время требовала от него постоянного внимания? Тристан всегда знал, что Шарлотта ревновала его ко всем: к отцу, сестрам, матери. Но как могла она ревновать его к собственному сыну?
