— Это не страшно. Восстановишь, — успокоил девушку Лунев, — вставай. Я тебя до дома провожу.
Сергей Михайлович протянул Ольге руку, но та лишь ниже склонила голову.
— В чем дело? — удивился Сергей Михайлович, — ты меня боишься?
— Нет.
— Тогда, вставай и пойдем.
Оля бросила на Лунева нерешительный взгляд.
— Они мне блузку порвали и лифчик.
Ставшие было подсыхать глаза девушки, вновь наполнились слезами. Сергей Михайлович торопливо стянул с себя пиджак и, протянув его Ольге, отвернулся. Через несколько секунд девушка тронула Лунева за плечо.
— Я готова.
Полы пиджака достигали девичьих колен, а рукава скрывали кисти рук. Сергей Михайлович усмехнулся и помог девушки закатать рукава.
— Ты где живешь?
— В общежитии пединститута. Отсюда не далеко.
— Знаю, — кивнул Сергей Михайлович, — это рядом с моим домом.
Он взял девушку под руку.
— Ну! Шире шаг!
С минуту шли молча.
— Я гляжу, ты отчаянная девчонка, — первым заговорил Сергей Михайлович, — одна вечером разгуливаешь по городу.
— Я у подруги к экзамену готовилась. Она много лекций пропустила, и я ей свои конспекты принесла.
— А почему твоя подруга сама к тебе не пришла?
— Она не может, — вздохнула Оля, — зимой попала в аварию и ей ампутировали ногу. Протез уже изготовили, но к нему еще привыкнуть надо.
Лунев с интересом посмотрел на девушку.
— Ты, наверное, не здешняя, раз в общежитии живешь?
— Я из Савеловского района. В восьмидесяти километрах от города.
— Деревенская, значит?
— Ага, — кивнула девушка.
— Семья большая?
— Большая. Кроме меня, у родителей еще трое детей. Я старшая.
— Родители тебе деньгами помогают?
— А как же?! Каждый месяц по двадцать пять рублей высылают.
— Хватает на жизнь?
— Хватает, — махнула рукой Оля, — я ведь еще стипендию получаю. А по вечерам полы мою в учреждении.
— Молодец! — похвалил девушку Сергей Михайлович.
Так, за разговором они дошли до дома Лунева.
— Слушай, — спохватился Сергей Михайлович, — меня ведь в общежитие не пропустят, чтобы пиджак свой забрать. Давай подымемся ко мне, я тебе кофточку дам. Заодно зонт возьмем, а то я уже совсем промок.
Через минуту Сергей Михайлович открывал ключом дверь своей квартиры. Кофточка пришлась впору.
— Это кофта вашей жены? — Оля бросила на Лунева смущенный взгляд.
— Да, — коротко ответил Сергей Михайлович.
— А где сейчас ваша жена?
— Она умерла.
Лунев взял в руки зонт и кивнул на дверь.
— Пошли.
Что-то в его жизни происходит не так. Но что? Как ни старается Мухаммед, но ответить на этот вопрос он не может вот уже на протяжении последних трех лет. Казалось бы, все у него есть, чтобы жить спокойно и счастливо: деньги, дом, любящая жена, дети. Правда, двое его первенца, мальчики, умерли в младенческом возрасте. Но потому родители и рожают много детей, что они, дети, умирают часто. Во всех семьях так. Ничего в этом необычного нет. Конечно, дело не в смерти детей. Что-то другое гложет душу Мухаммеда, не дает ему спокойно спать и получать удовлетворение от беззаботной, сытой жизни. Более того, Мухаммед чувствует, что его угнетает и раздражает такая жизнь. Вот почему он пытается бежать от нее. Бежать далеко и без оглядки.
Уже третий год в месяц рамадан уходит Мухаммед из дома, беря с собой минимум вещей. Уходит в пещеру на горе Хира, что в полудневном переходе от Мекки. Три раза в течение месяца Хадиджа отправляет к нему слугу с водой и провиантом. Слуга, не входя внутрь пещеры, окликает Мухаммеда и, дождавшись ответа, оставляет пищу у входа и уходит.
Чем занимается Мухаммед в течение целого месяца? Ничем. Лежит на циновке и думает. Думать Мухаммед любит и думает обо всем. Но больше всего его занимают вопросы религии. В своих поездках в Сирию, Йемен и другие страны Мухаммед искал встреч с христианскими и иудейскими богословами. Расспрашивал об их религиозных учениях. Внимательно слушал, запоминал, а потом, лежа на циновке в пещере, размышлял над услышанным.
Вот и сегодня, в семнадцатую ночь рамадана, съев кусок лепешки с сушенным мясом и подбросив хворосту в костер, Мухаммед лег на циновку и закрыл глаза. Сегодня он решил сделать для себя окончательный вывод: какая из двух религиозных идеологий, христианская или иудейская, больше подходит для него самого и всего арабского народа в целом.
Где-то рядом заверещал сверчок. Порыв ветра ворвался в пещеру и сдул прядь волос на лоб. Мухаммед поправил волосы и прислушался. Ему показалось, что он услышал слабый шорох.
— Ящерица, — решил Мухаммед.
Он открыл глаза и повернул голову в сторону, откуда доносился шорох. В следующий миг Мухаммед вскочил на ноги с такой резвостью, словно лежал он не на холодной циновке, а на раскаленной сковороде. В трех шагах от него стоял высокий, худощавый старик в ослепительно белой одежде. На некоторое время в пещере воцарилась мертвая тишина. Оба, старик и Мухаммед, внимательно рассматривали друг друга. Первый с интересом, а второй с боязливой подозрительностью.
