Похоже, он боится ее не меньше, чем она его. Сима вынуждает себя открыть глаза и посмотреть на него, стараясь не замечать детали, которые буквально заставляют отводить взгляд. Она глядит на него прямо, сжимая руки до боли, впиваясь ногтями в кожу, чтобы не закричать и не потерять сознание. И теперь ей остается только перешагнуть маленький порог, чтобы оказаться в его квартире. Но видит, что, несмотря робость, молчаливость, настороженность, Фролыч ни взглядом, ни жестом не приглашает ее войти, хотя сам и отошел в сторону. Было бы неправильно с ее стороны сделать это, не спросив разрешения.
– Можно войти? – проговаривает она еле слышно. Ее голос кажется ей слишком тонким и неестественным. Фролыч хмурит брови, а его отрешенный взгляд направлен не на нее, а словно в самого себя. Его грудь сильно вздымается от частого напряженного дыхания и какого-то необъяснимого волнения.
– Да, – почти не разжимая губ, наконец, отвечает он.
Сима переступает порог квартиры и входит, стараясь держаться уверенно: здесь ее рисунки, и она должна забрать их. Фролыч проходит вдоль стены, словно желая быть подальше от нее, и заслоняет собой красивую дверь с цветными разводами. Ее Сима заметила еще в тот раз, но из-за сильного испуга не смогла, как следует, рассмотреть.
– Вон твои рисунки, – говорит он и кивает в сторону кухни, перед этим несколько раз шумно сглотнув. – Ты ведь за ними пришла?
– Да, – Сима, вся сжавшись, проходит мимо него и робко идет к кухонному столу, на котором лежит ее папка.
– Где ты училась рисовать? У кого? – быстро и нервно спрашивает он.
– Ни у кого, – Сима втягивает голову в плечи, – я сама…
– Невозможно так рисовать, нигде не учившись, ты врешь, – заявляет он.
– Наверное, я училась у папы, – совсем тихо говорит Сима, со страхом поглядывая в его сторону. – Я, правда, тогда еще не рисовала… просто смотрела, как он это делает. Мне нравилось смотреть.
Фролыч проходит на кухню и становится перед ней. В его глазах – немой вопрос и какая-то незащищенность, словно он не успел подготовиться к ее словам. Тут же он хмурит брови, оглядывает ее так, будто она ничего собой не представляет, и отворачивается созерцать в окне унылые ветки и серую стену дома напротив.
– Значит, он художник, – произносит он с неопределенной интонацией.
– Да, – Сима не сводит взгляда с папки. – Он очень хороший художник.
– А может, он бомж? – Фролыч повышает голос. – Представь, что ты ищешь бомжа. Пойдешь к нему жить на свалку?
– Папа не может быть бомжом, – Сима на миг отвлекается от папки с рисунками и переводит на него взгляд. Даже страх отходит на второй план – так изумляют ее эти слова. – Его картины наверняка уже в Париже, в самой большой галерее. И вообще он очень известный, – добавляет она с меньшей уверенностью.
– Если он такой известный, тебе не составит труда его найти, – саркастически хмыкает Фролыч. – И еще более странно, что ты до сих пор его не обнаружила.
– Я скоро его найду, – на ее глаза набегают слезы. – Очень скоро.
– Разве что он шифруется и придумал себе псевдоним, – Фролыч берет папку со стола.
– Может быть, – дрожащим голосом говорит Сима.
– Как видишь, я плохой помощник в поисках, – хмыкает Фролыч, разглядывая ее с долей интереса и насмешки. – К тому же я реалист, и придумывать то, чего нет – этим я уже давно не занимаюсь.
– А раньше занимались? – вырывается у нее.
– Это не важно, – отрезает он. – Я не люблю вспоминать о прошлом, тема закрыта.
Сима кивает, немного напуганная. К тому же папка с рисунками по-прежнему у Фролыча в руке, и лучше с ним не спорить, а то он вообще ее не отдаст.
– Только вот не понятно, что имел в виду Олег, – бормочет он как будто про себя, не замечая ее. – Почему он был так уверен, что я тебе помогу… Чем, интересно. Вот чудак, в самом-то деле.
Сима с ним согласна. Олег делает странные вещи и ничего не объясняет при этом. Но у него добрые глаза. Как все это понимать?
– Я пойду, – говорит она. – Отдайте мне, пожалуйста, мою папку.
– Тебе очень нужны эти рисунки? – Фролыч смотрит не на нее, а вбок.
– Да, мне они дороги, – Сима протягивает руку. Но Фролыч секунду глядит на папку и прижимает ее к себе.
– Не отдам!
– Но зачем они вам?
– Ты ведь знаешь, какой я. Почему я должен быть добреньким?
– Я не знаю, какой вы…
– Такой же, как и снаружи – верно? – он смеется совсем невесело хриплым смехом, от которого Сима вздрагивает и жмется к стене.
– Пошла прочь, – вдруг говорит он, указывая пальцем в сторону прихожей. – И никогда, слышишь, никогда больше не приходи сюда!
Сима не может уйти – она словно прилипла к тому месту, где стоит. Это как в страшном сне, где сложно сделать даже простое движение… Может это и есть сон? Фролыч приближается. Его глаза снова загораются тем самым безумным блеском, который напугал ее в ту их первую встречу. Сима пытается что-то сказать, но не может. Фролыч протягивает к ней руку и почти касается ее сложенных рук. Это легкое движение причиняет ей почти физическую боль – она вскрикивает и закрывает лицо. Движение воздуха – будто вихрь пронесся, и сильный хлопок двери.
