— Вы хотите сказать, — уточнил я, — что это незрелое, неопытное, ничем особым не выделяющееся порождение наших противников является уникумом, единственно способным обеспечить моей дочери защиту и поддержку на земле?
— Отнюдь, — развеял мои сомнения Гений.
— Полностью с Вами согласен! — выдохнул я с облегчением. — Я тоже уверен, что у моей дочери найдутся более надежные …
— Я хотел сказать, — перебил он меня, — что это отнюдь не единственное, на что он способен. Вернее, на что ему придется оказаться способным. Остается только надеяться, что эта ноша окажется ему по плечу.
— Какая ноша? — Я потряс головой, отказываясь от любых дальнейших самостоятельных интерпретаций нарастающего кома иносказаний.
— Гениями не рождаются, их создают, — скромно покатил он его дальше. — Незрелость и неопытность — недостатки преходящие и поправимые. А вот насчет «ничем особо не выдающийся» — позволю себе с Вами поспорить. Хотя свежая кровь вовсе не так нова, как принято считать, этот ее представитель явно отличается от других. Иначе не оказался бы он в центре внимания сил, которые могут разрушить землю. Которые уже не раз подводили ее к самому краю пропасти. Которые уже давно задались целью ее уничтожения — по крайней мере в том виде, в котором она задумывалась и создавалась.
Обычно отстраненно-мечтательный тон Гения изменился — и мне вдруг пришло в голову, что противоречить ему у нас считалось немыслимым отнюдь не из одного только уважения.
Но мне пришлось. Поскольку из-за совершенно непостижимого притяжения к отпрыску светлых, в том же центре внимания неких зловещих сил оказалась и моя дочь.
— По правде говоря, я не совсем понимаю, на чем базируется Ваше предположение, — тактично завуалировал я намек на краткосрочность контакта Гения с моей дочерью и ее приятелем. — Вся его жизнь прошла у меня перед глазами, и мне ни разу не удалось заметить в нем ничего из ряда вон выходящего.
— Вопрос: смотрели ли Ваши глаза на него прямо, — тонко усмехнулся Гений, — или через призму многовековой предвзятости?
— Я бы назвал это многовековой привычкой различать истинную сущность за маской слащавой добропорядочности, — не счел я возможным проглотить — даже из уважения — обвинение в предвзятости.
— Ещё более важный вопрос, — небрежно отмахнул он рукой мое возражение, — что считать рядом, из которого что-то выбивается? Как Вы прекрасно знаете, список необходимых характеристик людей у нас и наших оппонентов существенно разнится. А для свежей крови, насколько мне известно, такового и вовсе не существует. Или не существовало — до самого последнего времени. Но поверьте мне, что объект нашей дискуссии не впишется ни в одну созданную здесь, у нас, схему, поскольку система его ценностей — величина все еще переменная.
— Что значит — переменная? — резко выпрямился я, снова подумав о своей дочери.
— Он четко осознает свою принадлежность одновременно к обоим мирам, — в голосе Гения зазвенела не сталь на этот раз, а острая увлеченность исследователя, наткнувшегося на неизвестный и интригующий феномен. — В мыслях его постоянно присутствует образ связующего звена — подвешенного моста, туннеля, чаще всего каменного брода через бурный поток — этот образ все время меняется. Причем, уверяю Вас, его совершенно не интересуют разногласия на любом из концов этого звена и возможность предпочтения одного из них другому.
— Но это же невозможно! — решительно отбросил я картину, в которой моя дочь застряла — вместе с этим неприкаянным отшельником — где-то между землей и положенным ей по праву и достойным ее местом в нашем отделе. — Рано или поздно они покинут землю, и даже если захотят вернуться на нее, то только в роли наших представителей.
— Вот уж не уверен! — небрежно выстрелил в меня очередной шарадой Гений. — Есть у меня ощущение, что нарушение изначального и согласованного равновесия … изрядно уже потрепанного … я бы даже сказал, изуродованного, — снова прорвалась в его тоне резкая хлесткость, — привело к появлению третьего полюса. Мироздание не терпит перекосы — жаль, что ему постоянно приходится напоминать некоторым об этом …
Он замолчал, глядя в сторону — и явно уйдя в свои мысли. В которых, похоже, не было и следа его обычной прохладной безмятежности — судя по покачиванию головы, прищуренным глазам и крепко поджатым губам.
