И с водоемом мир — или тот, кто его подтолкнул на это — просчитался: во-первых, снова проявил небрежность при создании копии источника растущих кристаллов, обустроенного Первым в пещере макета; а во-вторых, Лилит и этой пародии применение нашла.
Кристаллы, правда, нашла не она, а их лохматые. И немудрено — росли они не из центра водоема или симметрично вокруг него, где бы их разместил Первый, а на дальнем его конце, подходы к которому были липкими и скользкими. Но Лилит заметила, что лохматые туда постоянно бегают, и однажды последовала то ли за ними, то ли за своим неизменным любопытством — обнаружив там белую кристаллическую корку на камнях, которую лохматые с энтузиазмом облизывали.
На вкус эта корка оказалась отвратительно горькой — так, что челюсти сводило. Как вода в водоеме, но многократно сильнее. А Лилит уже давно заметила, что вымытые в водоеме плоды приобретают несколько иной вкус…
Более тесный контакт кристаллов с плодами вкус последних существенно ухудшил, а вот с животной пищей — довел его до типичного для Лилит совершенства. Что Первый многократно и громогласно признал, уплетая принесенную ему на пробу птицу. Третью по счету. После половины ушастого.
Вот и Лилит после этого почти полностью на животную пищу перешла. И Первого принялась покусывать в моменты полного единения, если он успевал совершить омовение в водоеме после возвращения.
Скользкие подходы к кристаллам также не остались без ее внимания земля на них прилипала к ногам и высыхала, пока Лилит шла с дальнего края водоема, превращаясь в твердую несмываемую корку. С досадой сдирая ее с ног, Лилит вдруг присмотрелась к вогнутой форме одного из ее кусков … и скоро у них уже было более чем достаточно емкостей — и для воды, и для молока от рогатых, и для животной пищи, которую она принялась резать на куски отобранными у Первого острыми камнями и выдерживать вперемешку с кристаллами перед тем, как предлагать их Первому.
Лохматая коза навела Лилит на еще одно открытие, но тут, скорее, ее прежний опыт свою роль сыграл — плести ей давно уже понравилось. Длинная козья шерсть мешала беспрепятственно добраться до источника молока, и однажды Лилит принялась выдергивать ее, чтобы ускорить процесс. Коза совершенно не возражала, даже подставила ей другой бок — и скоро перед Лилит выросло горка пушистой шерсти, к которой она с самых первых дней испытывала абсолютно необъяснимую слабость.
Радостно рассмеявшись, Лилит принялась мять ее в руках, скручивая, потягивая … и вдруг в руках у нее оказалось нечто вроде гибкого стебля, подобного тем, из которых она подстилки мастерила, но намного мягче и податливее. Естественно, она из него сплела покров — Первый к нему даже прикоснуться не решился, настолько хрупким тот выглядел, но Малышу под ним спалось намного лучше, чем под меховыми …
Всех этих воспоминаний едва хватило на обратную дорогу Первого со скакунами, и когда они наконец добрались до места, отчет в голове у него уже полностью сложился. И заиграл такими красками, что на месте Творца он бы тут же придал своему уникальному проекту статус максимального вознаграждения особо отличившимся последователям за особо выдающиеся заслуги.
И увеличил бы штат самому Первому для дальнейшей работы над ним.
Предоставление такого шанса Творцу пришлось, однако, отложить.
Из-за очередного нападения мира.
Похоже, все-таки его — попытки корректировки пищевых цепочек тот уже предпринимал.
И сделал из них выводы — бросив в атаку на этот раз целую стаю хищников.
И замаскировав последних под их лохматых.
В чем Первый убедился, растерянно мечась посреди ночи перед неясными тенями и не понимая, в какую из них копьем бить.
Он собирался предупредить Лилит о внеочередной отлучке сразу по возвращении, но она оторваться не могла от подруги скакуна, та отвечала ей самым дружеским пофыркивание и подставляла под ее поглаживания бока, и Первый решил пока отдохнуть перед новым походом.
Потом перед ним не мешало и подкрепиться.
Потом у Лилит оказалось весьма игривое настроение.
Которое напомнило ему о кокетливом пританцовывании их со скакуном находки у коварного водоема.
И о стеклянном, ошалевшем взгляде скакуна на нее.
Потом он подумал, что, пожалуй, слегка перестарался, сделав инстинкт влечения в своем мире преобладающим над всеми остальными.
Вернее, об этом он подумал существенно позже, уже засыпая.
Разбудил его скакун. Сначала фырканьем, а потом и копытом. Первый вскочил, намереваясь напомнить ему, что у некоторых хватило такта только словесно к себе внимание привлекать — как вдруг расслышал в низком утробном ворчании скакуна самую настоящую ярость.
А потом до него понеслись тревожные вскрики рогатых, отчаянные вопли их потомства и бешеное рычание лохматых.
Которые вдруг кинулись к краю их оазиса.
Где их тут же стало много.
Первый кинулся было туда, но они все уже надвигались на него, а он никак не мог отличить своих от чужих.
