Первый похолодел. Не хватало еще, чтобы пошли разговоры — знает он болтливость своих соплеменников! — что его мир совершает акты агрессии — причем, регулярно! — в отношении представителей других миров! Отличный аргумент для Второго, чтобы убедить Творца в том, что уникальное создание Первого не имеет права на существование.
— Значит, так, — резко повернулся он к своему помощнику. — С этой минуты все ваши исследования прекращаются. В связи с сопутствующими угрозами трудоспособности нашей башни.
— Нет! — выдохнула толпа в едином порыве, и затем снова загалдела на все лады:
— Это простые царапины!
— Они мгновенно проходят!
— И далеко не всегда случаются!
— И не идут ни в какое сравнение с тем, что мы узнаем!
— Ради таких знаний мы и не на такое готовы!
— Ваш мир — это просто чудо!
— Мы уже близки к решению этой проблемы, — включился в их хор его помощник. — Нужно просто создать образ, не вызывающий ни агрессии, ни охотничьего инстинкта. Мы сейчас как раз комбинируем различные из Ваших.
Первый представил себе гибрид из ушастого, пернатого и клыкастого — ну да, такого мир не покалечит, он его сразу уничтожит.
Возникший в его сознании образ не отпускал.
Возможно, он уже давно ничего не творил.
Возможно, сыграла свою роль атмосфера его башни.
Возможно, его заинтриговала сложность задачи.
Возможно, его подстегнула неспособность всей его команды решить ее — должен же он показать им, как это делается.
— Бумагу, — бросил он своему помощнику, уже набрасывая образ в сознании, — и карандаш.
На бумаге образ получился еще более внушительным.
Гибкое, словно без костей, тело.
Длинные руки и ноги.
Вытянутая кверху голова.
Огромные круглые глаза.
Широкий, но почти бесгубый рот.
Приплюснутый, практически вдавленный в лицо нос.
Большие, заостренные на кончиках уши.
И гладкая кожа со слегка голубоватым отливом и без малейшего следа волосяного покрова на ней.
— Ну, не знаю … — неуверенно протянул его помощник, разглядывая набросок. — Вы уверены, что такое существо не покажется чужеродным в Вашем мире?
— Главное, чтобы оно не показалось съедобным, — хмыкнул Первый. — Или конкурентом. И последнее, — озарила его еще одна блестящая идея, — к моему стану в таком виде на … расстояние до другой башни не приближаться, и вот другим первородным на глаза показываться можно — и почаще.
Давно у Адама не было испытаний для укрепления его веры во Второго, сославшего его в этот мир.
Оставалось только договориться с самим миром — но подходящую для этого идею уже подбросила Первому его собственная команда.
— Слушай, — без всяких расшаркиваний обратился он к своему творению, как только вернулся на планету, — ко мне тут пришельцы из других миров обратились. Очень им нравится, как у нас тут все устроено — поучиться хотят. А то у них беда — дохлые они все какие-то, синие, на червяков похожи. Хотят у себя все правильно организовать — и равного тебе, говорят, просто нет. Ты не против?
Все стоящие рядом с Первым деревья встрепенулись, горделиво выпрямились, и в шелесте их листвы Первому послышался самодовольный смешок.
А потом его отношения с миром вообще вышли на новый уровень, а дела его башни со всеми их проблемами снова отошли на задний план.
У них с Лилит снова появилась копия … нет, не Малыша на этот раз, а самой Лилит.
Это имя он и выдохнул, с первого взгляда убедившись в их полном, до последней черточки, сходстве.
И согласился лишь немного изменить его — Лилита — только для того, чтобы не путать два своих самых идеальных творения.
С этого момента началось его новое затворничество у теплого водоема — не просто добровольное на сей раз, а с каждым днем все более желанное.
Он перестал замечать ход времени, неотрывно наблюдая за Лилитой — благо, Малыш с Крепышом уже отлично могли занять друг друга и даже начали помогать Лилит.
Первому даже казалось, что Лилита растет быстрее, чем они. Хотя «растет» было не совсем подходящим словом — она менялась так, как распускается цветок, с каждым едва заметным движением лепестков являя миру скрывающуюся под ними красоту. Постепенно, дразняще, завораживающе — так, что глаз не оторвешь.
И скоро Первому пришлось неохотно признать — исключительно самому себе и исключительно мысленно — что точная при появлении на свет копия Лилит начала все больше превосходить оригинал.
Ее фигура была так же полна грации, все движения изящны даже в порывистости, с головы уже ниже плеч спускалась копна волнистых темных волос, на губах всегда играла то легкая, то освещающая все лицо улыбка — но глаза у нее были не темные, как у Лилит, а все время меняли цвет: дымчато-серые спросонья, ярко-голубые в лучах солнца, глубоко-зеленые в тени растительности.
Ее любознательность так же не знала пределов — но ее интересовала не только манящая даль, как Лилит, а любая травинка, любой камешек у нее под ногами, и она постоянно перекладывала все, до чего могла дотянуться, чтобы все предметы располагались в самой гармоничной симметрии — хоть по цвету, хоть по форме.
