Никита стоял молча, ссутулившись, уронив руки. Артамон отошел, как слепой, шатаясь, и наткнулся на Матвея — тот плакал открыто, ничего не видя вокруг и не стыдясь, заливаясь слезами, как плачут дети. Артамона он не заметил.
Даже странно было, что никто его не упрекает, не показывает пальцем, не бранит. Простили или попросту забыли? Не то позабыли, что он говорил и делал, а забыли его самого… Может быть, ему даже легче было бы, если бы Никита выругал его в ответ, а не смотрел на него как на мертвого.
Под конвоем солдат Павловского полка их повели через крепость, в Петровские ворота. Шли нестройно, с разговорами, несколько голосов затянули песню — у кого-то оказался такой внушительный бас, что все обернулись от удивления. Радовались свежему воздуху, траве под ногами, хоть недолгой, но свободе… казалось — даже если бы сказали им, что ведут на смерть, не прекратились бы ни разговоры, ни смех.
Сжимая в руке обернутые вокруг запястья Верины четки, Артамон шагал между Петром Борисовым и Вадковским. Борисов обратился к нему с каким-то пустяковым вопросом, и у Артамона отлегло от сердца: на него не сердились как будто… Он словно метался меж двумя крайностями — радостью, что он остался жив, и страхом, что товарищи будут презирать его за это.
Осужденных выстроили покоем на гласисе крепости, спиной к воротам, прочли приговор еще раз. Началась казнь…
Он помнил, как Волконский, никому не позволив притронуться, сам шагнул к костру — и отошел, в белой рубахе похожий на смертника. Как на Трубецком изорвали наглухо застегнутый мундир в клочья, прежде чем сняли. Как охнул Якушкин, которому ушибли голову плохо подпиленным клинком. Из того же, что делали с ним самим, Артамон не запомнил почти ничего — как будто ничего страшного или мерзкого не было вовсе. Во всяком случае, ничего хуже зловонного дыма, валившего в глаза. В крепости он так привык к господству чужой воли, что даже и не испытал особого унижения — черт с вами, крутите как хотите. Сначала его толкнули, вынуждая встать на колени, потом дернули за плечи, снова толкнули, поднимая… вот и всё. Окончательно пришел в себя он уже в сером арестантском халате и машинально запахнулся в него от утреннего ветра с Невы.
«Зачем все это было, зачем, для чего? Волконский сказал: у меня было то, что стоило этих эполет. А у меня?»
Халаты, сваленные кучей, разбирали смеясь — кому-то достался не по размеру большой, кому-то едва доходил до коленей и давил под мышками. Волконский с улыбкой, щегольски повертываясь на все стороны, драпировался в полосатую тюремную робу, точно в испанский плащ, и смешон казался коренастый Якубович в треуголке с султаном и в ботфортах… Вдруг, прервав эту забаву — как будто разрезвились школьники на лужайке, — раздался пронзительный крик Вадковского:
— Господа, их вешать ведут! Господа!
Крик повторился несколько раз… На валу действительно в брезжившем утреннем свете виднелась виселица, еще пустая, даже без перекладины.
— Господа, не позволим! — с отчаянием кричал Вадковский, размахивая арестантской шапкой над головой. Его, рослого, немногим ниже Трубецкого, было хорошо видно. К Теодору потянулись, точно к полковому штандарту, в толпе началась сумятица, первый ряд беспорядочно колыхнулся к конвойным…
— Штыки примкнуть!
— Уводите! Уводите! — командовал кто-то из офицеров, перекрывая общий гвалт.
Вадковского втолкнули в ряды. Тех, над кем «сентенция» была уже свершена, кое-как сбили в кучу и, окружив солдатами, спешно повели обратно в крепость. Артамон, которого закрутило в толпе до одури, глядел на зловещие столбы, вытягивая шею, и наконец спросил у шагавшего рядом Трубецкого:
— Для кого это?..
— Вы неужели не знаете?
— Я ни черта не знаю! Я в Зотовом бастионе сижу как сыч, как проклятый! — с досадой, чуть не со слезами выкрикнул Артамон. — Хоть вы будьте милосердны, не говорите загадками!
Трубецкой смилостивился.
— Сергей Муравьев-Апостол, Пестель, Каховский, Кондратий Рылеев, Михаил Бестужев приговорены.
— Боже мой… Сережу повесят!..
Артамон обернулся, ища глазами Матвея — того не было видно… «Какое несчастье для него! Значит, он знал, знал уже заранее — и оплакивал брата. Ни слова не сказал мне… Ох, Матюша, что бы изменилось, даже если бы ты сказал?»
Вернувшись в камеру, он попытался настроить себя на должный лад — подумать о Сергее, пожалеть о нем, помолиться, даже поплакать… и убедился, что не может. Время было безвозвратно упущено, и любовь к жизни восторжествовала.
Артамон уже почти забыл о нем.
«Приговор Верховного Уголовного суда о пятерых государственных преступниках, коих оным решено повесить, исполнен сего июля 13-го дня поутру в пятом часу всенародно на валу кронверка Санкт-Петербургской крепости. Государственные же преступники, осужденные к лишению чинов и дворянства, выведены были прежде того на гласис крепости; с них сняли воинские мундиры и знаки отличия и над головами их преломили шпаги. Над морскими офицерами, в числе государственных преступников находящимися, исполнено сие наказание по морскому уставу, на военном корабле в Кронштадте того же числа».
