Но Софьюшка, в простоте душевной, была недалека от истины. Я порой представляла себе, как самоотверженно тружусь в какой-нибудь больнице для бедных, в полной безвестности, или с риском для собственного имени даю приют талантливому юноше, бежавшему от несправедливой расправы, или — о ужас! — еду в Грецию, везя в каретном ящике оружие… Впрочем, тут же я строго напоминала себе, что не приучена переносить усталость, боюсь опасностей и не в силах по многу часов проводить на ногах. Какая уж тут больница…
Значит — наряжать кукол для лотереи?
Глава 3. АРТАМОН. СЕМЬЯ
Я понемногу привыкла, что за обедом и по вечерам в доме бывают гости — иного склада, чем в Вологде, но все ж таки и не петербургского толка. Помимо братниных приятелей, приходили посетители и к отцу. Батюшка, невзирая на ограниченность средств, готов был принимать и потчевать всех мало-мальски приятных визитеров, особенно тех, что могли иметь виды на Любиньку и Сашеньку (кроме того, подрастала и Катенька). Так однажды за обеденным столом оказались двое кузенов Муравьевых — строгий, застенчивый Никита Михайлович и смешливый Артамон Захарьевич. Видно было, что последний очень любил кузена и добровольно скрывался в его тени… Пока тот говорил — горячо и убежденно, хотя, может быть, его речь касалась предметов, мало подходящих для легкой застольной беседы, — так вот, пока Никита Михайлович говорил, Артамон, по-детски подняв брови, слушал так внимательно, так жадно, что им самим впору было залюбоваться. Я сама научилась слушать, едва научившись говорить; поэтому и всякого другого внимательного слушателя я могла заметить и оценить по заслугам.
Я боялась, что все обаяние исчезнет, как только «Муравьев-младший» (мысленно я прозвала Артамона Захарьевича так, хоть и не знала наверняка, кто из кузенов младше) заговорит. Не раз уже бывало, что соседи за столом, казавшиеся поначалу занятными собеседниками, утрачивали в моих глазах всякий интерес, как только пускались в рассуждения или в любезности. Этого мне и в Вологде хватало. Я уже смирилась с тем, что в лучшем случае буду вежливо скучать, а в худшем — втайне гневаться…
Артамон, перестав оглядываться на кузена, заговорил искренне и оживленно. Судя по всему, ему и в голову не приходило, что он может показаться смешным или чересчур развязным. Даже привычка обращаться с громким разговором к одному из сидевших за столом, которая в другом юноше изобличила бы незнание светских приличий, в нем свидетельствовала, быть может, о простодушии, но не о дурном воспитании. Его манера говорить, обращаясь глазами к тем, к кому он хотел адресоваться особо, производила ничуть не худшее впечатление, чем изящные жесты Никиты Михайловича. Молодой офицер, видимо, не сомневался, что он исключительно приятен окружающим и вправе рассчитывать на их сердечное расположение. И впрямь было в этом нечто подкупающее…
Это качество, несомненно, проистекало не столько от большого ума, сколько от самоуверенности. Так бывает у красивых избалованных детей, которые полагают, что общее внимание принадлежит им по праву. Но если б он был только самоуверен и избалован, я не стала бы и смотреть в его сторону: от излишнего апломба недалеко до дерзости. Наверное, все-таки дело было в том, что Артамон говорил со мной, нимало не рисуясь и не стараясь произвести впечатление. Он вдруг смутился и оборвал фразу, словно спохватившись, что его рассказы могут быть нимало не интересны. Надо сказать, к тому времени весь стол, навострив уши, прислушивался к его повествованию, пускай незатейливому, зато забавному…
А главное — мое семейство неприкрыто дивилось, отчего гость так долго и увлеченно беседует с той, что считалась уже безнадежной в брачном отношении. Об этом, конечно, все говорили украдкой и вздыхали, но, с тех пор как мне стукнуло двадцать пять, родители твердо уверились, что я останусь в девушках. Теперь мне было уже двадцать семь.
Потом я не раз спрашивала себя, отчего полюбила Артамона Муравьева. Мне известно было, о чем говорили в Москве, да и в Петербурге, когда мы переехали туда, — что я отчаянно ловила жениха, что скомпрометировала себя, и не оставалось иного выхода, кроме брака, вероятно нежеланного и невыгодного обоим… Когда улеглось волнение, вызванное нашим неожиданным союзом, когда я наконец, с грехом пополам, почувствовала себя хозяйкой в новом доме и получила довольно досуга для размышлений, мне стало ясно: Артамон олицетворял для меня жизнь, со всем тем, о чем я мечтала в девичестве и считала невозможным. Жизнь, сама жизнь с ее подлинными переживаниями, невычитанными, настоящими чувствами нахлынула на меня.
