Матюша умилился, а Вера Алексеевна неожиданно смешалась. Гость долго смотрел на Никошу и наконец воскликнул, явно полагая, что матери будет приятна любая, даже самая преувеличенная похвала: «Из этого мальчика вырастет необыкновенный человек!» Вера Алексеевна, не любившая ничего нарочитого, вежливо улыбнулась и, как показалось Артамону, чересчур поспешно отошла, уводя Никошу. Его кольнуло больно: жене вновь не понравились его родственники… Самому ему с Матвеем, по старой памяти, было легко: Матвей не злословил, добродушно шутил, искренно смеялся. «Легче, чем с Сергеем», — невольно подумал он.
— Помнишь, Артамон, Москву, юность, всех наших? Nicolas, Саша, Алеша Сенявин, Левинька Перовский…
— Сергей, — закончил Артамон и задумчиво повторил: — Наших…
— Как мы вас дразнили, что вам математика не давалась, — помнишь?
— Еще бы. Я за те прозвища чуть раз в драку не полез, да не по-благородному, а попросту за волоса. Хорошо вам было — с детства при ученых отцах, а меня в пятнадцать лет, этакого недоросля, в университет сунули. Из нас с братом псари были лучше, чем грамотеи.
— Полно, не прибедняйся. Ты потом многих обошел. Судьба твоя счастливая, Артамон.
Артамон улыбнулся.
— Я и правда счастлив, Матвей. Очень, очень счастлив. Веринька, дети, друзья — все у меня есть, слава Богу.
— И брат у тебя очень славный человек, — великодушно сказал Матвей.
Артамон молча кивнул. Брат, Александр Захарович, сдержанный, немногословный, в детстве даже немного увалень, всегда вроде бы держался рядом и в то же время был совершенно сам по себе, не в тени старшего брата, но и не соперник ему. Стороннее мнение его словно не трогало. На первых порах в университете самолюбивый Артамон бранился с насмешниками, плакал от обиды, даже дрался, потом, больше с досады, сел за книги… Совсем не то был его брат. Без тщеславия, без особой лихости, Александр Захарович спокойно и уверенно шел с ранней юности своим путем, не завидуя и не соревнуясь. Он неизменно оставался добродушен, умерен и ровен в дружбе ли, в убеждениях. С самого начала объявив брату, что насмешливая и бойкая компания родичей, с их затеями, ему не по сердцу и что заискивать в их расположении он не намерен, Александр Захарович предпочел искать себе друзей по уму и по склонностям на стороне, и, конечно, нашел их немало. Так продолжалось более десяти лет. Артамон с горечью признавал, что выросли они не только разными, но и попросту чужими людьми. Разговаривать с вежливым и равнодушным братом, как с Сергеем, Матвеем и Никитой, было немыслимо.
— А помнишь, мы в Москве в манеж фехтовать ходили и я тебя раз одолел, а ты потом говорил всем, что у тебя нога раскатилась?
— И верно раскатилась.
— А тебе и до сих пор досадно? — поддразнил Матвей.
Артамон расхохотался.
— Полно! Вы с Сережей меня во многом лучше, я это точно знаю… даже и во всём.
После ухода Матвея Вера Алексеевна, ощутив подавленное недовольство мужа, со смехом объяснила:
— Никоша меня совсем сконфузил! Ты знаешь, Софьюшка ему вчера стихи читала — и откуда только взяла? — о маленькой Лизе, которая смертельно больна и тоскует. Мне просто страшно, как на него всё это действует: он послушает, а потом не спит и плачет, и головка болит. Ты же знаешь, я и няньке запретила рассказывать детям про домовых и прочую нечисть. Никоша от этих стихов так плакал… вот я и сказала ему, что за хорошими детьми приходит ангел и берет их на небо.
— Веринька! Так это ты из-за Никоши смутилась, а не из-за… — Артамон вовремя спохватился, но Вера Алексеевна поняла недосказанное: «А не из-за того, что Матвей к нам пришел».
Глава 15
В декабре оба брата, и Артамон и Александр, получили наконец долгожданные назначения в армию: старший брат — в Ахтырский гусарский полк, стоявший в местечке Любар, в Малороссии, а младший — в Александрийский, в Троянов. Артамон на радостях, что ему наконец-то дали полк, да еще такой геройский, устроил для сослуживцев роскошный прощальный обед. На него ушли остатки наградных, которые он получил в сентябре по ходатайству Канкрина. Артамон с неизменной нежностью сохранил записку сестры: «Император велел тебе, ангел мой Артемон, выдать 10 тыс. Вот тебе, любимый братец, доказательство, что Егор Францевич просил для тебя, оно и вышло». Но к зиме десять тысяч разошлись до копейки, и Катишь, полагавшая, что брат сбережет хоть часть денег на дорогу и первое обзаведение на новом месте, при прощальном визите была необыкновенно суха.
— Сделай милость, не живи открытым домом, — наставительно говорила она, поджимая губы. — Друзей ты тем не наживешь, а только пересуды…
Артамон виновато кивал.
— …и тем избалуешь офицеров, — продолжала Катерина Захаровна, — которых надобно держать в строгости. А главное, беспорядочной жизнью потеряешь в глазах всех, даже и государя…
И, наконец, не выдержав наставительного тона, со слезами бросилась брату на шею. Выплакавшись, Катишь повернулась к Вере Алексеевне.
