— А ну вас всех!.. — обозлился Артамон. — Вечно ты, Сергей, сначала разожжешь, а потом на попятный. Знаете, господа, поздно уже. Вы сидите, ежели хотите — я велю еще подать, чего нужно, а сам, пожалуй, спать пойду.
Сквозь оконце было слышно — в хате негромко беседовали, потом донесся резкий смех Мишеля. «И без меня говорят, — с горечью подумал Артамон, устроившийся с трубкой на скамье под грушей. — Да еще, чего доброго, надо мной смеются».
На пороге замаячило белое пятно рубашки.
— Артамон, ты здесь?
Сергей подсел на скамью, с минуту молчал, прислушиваясь к сердитому дыханию кузена, но не стал ни уговаривать, ни бранить.
— Скажи, Брисфор, зачем ты вообще с нами связался?
От этого давнего, московского, полудетского прозвища у Артамона сжалось горло.
— Не знаю, Сережа, — с трудом переведя дух, ответил он. — Но ежели ты говоришь, то, должно быть, это хорошо.
— И убить государя — тоже хорошо? — допытывался Сергей.
— Что ж, ежели надо для дела…
— Вера Алексеевна отмолит?
— Не упоминай, Сережа, ради Бога, не то поругаемся. Мне и так тяжко.
— А какое оно, твое дело?
— Да что ты ко мне пристал, в конце концов?! Такое же, как у тебя, и… и баста! Этих твоих тонкостей я не понимаю… Ты только скажи — когда всё совершится, кто же править-то будет? И как? Совет какой-нибудь или парламент, как в Англии? Ты, Пестель, конечно, Трубецкой…
— Ну, Артамон, ты меня уж первым номером записал!
— Да уж не Мишеля же Бестужева.
И, чтобы скрыть волнение, усиленно замахал ладонью, отгоняя дым из трубки.
С утра все глядели друг на друга мирно, словно и не было вчерашнего неприятного разговора. Артамон сам, искупая давешнюю вспыльчивость, старательно угождал и Швейковскому, и Тизенгаузену. Даже Мишелю он сказал несколько приветливых слов. Напившись чаю, отправились гулять. Артамон предложил посмотреть лошадей, и вся компания добралась до выгона, подле которого валялись старые мельничные желоба. Желоба были долбленные из древесных колод, одни поменьше, другие побольше, все довольно увесистые. Мишель, которого, очевидно, так и подмывало побеситься, как бесятся на воле жеребята, принялся поднимать и бросать в сторону куски желобов, поднимая их обеими руками выше головы. Сергей, смеясь, присоединился — оба начали взапуски поднимать колоды, все длиннее и длиннее, соревнуясь, кто первый утомится. Старшие — Швейковский и Тизенгаузен — снисходительно наблюдали за забавой. Артамон, которому не терпелось щегольнуть силой перед Сергеем и Мишелем, выбрал лежавшую в самом низу колоду, длиной почти в собственный рост, ухватил ее за конец, вытащил. Колода оказалась тяжела, но все смотрели, и отступать было поздно. Он обхватил ее, рывком поднял, раскрасневшись, прикусив губу, удержал мгновение над головой и бросил.
— Силен, господин полковник, — одобрительно заметил Сергей. — Гляди не надорвись — мне твое семейство по гроб жизни не простит.
Мишель пошевелил лежавшую колоду ногой, но не решился.
— Есть силенка кой-какая, — пренебрежительно ответил Артамон. — Далеко мне до генерала Костенецкого, который руками ворочал орудийный лафет.
От проделанного физического усилия и от радости, что ему удалось обойти Мишеля, он словно помолодел, утратив всякую солидность. Артамон Захарович превратился в шестнадцатилетнего Брисфора, веселого забияку и первого мастера на всяческие шалости.
— Ну? Мир? — спросил кузен.
— Да мы вроде и не в ссоре, Сережа.
Первый гром грянул через неделю — Сергей явился в Староселье в обычной компании, но вид у него был мрачный. Едва поздоровавшись, он сказал:
— У Швейковского отняли полк.
— Это что же значит?
— А черт его знает! «Впредь до дальнейшего распоряжения». Это значит — сиди и жди у моря погоды.
— Нет, но должна же быть причина какая-то! Как отняли, почему?
Швейковский, бледный, вытянувшийся более обычного, развел руками:
— Будут, мол, наведены справки, а вы покуда извольте сдать дела и не трогаться с места.
Он старался храбриться, но вид у командира Алексопольского полка был довольно жалкий — дрожали руки, губы, дергалась жилка на щеке.
— Под домашним арестом, стало быть?
— Нет, Бог миловал.
Артамон не удержался.
— Достукались! Поздравляю…
— Не злорадствуй.
— Я не злорадствую, я только говорю, что предупреждал вас. Вот, пожалуйста, уже началось! А там, глядишь, и мне предложат сдать полк. Благодарю покорно!
— Да погоди ты, еще ничего не известно. Может быть, разъяснится… и даже наверняка разъяснится. Какие-то глупости…
Артамон оттянул кузена в сторону.
— Послушай, Швейковскому неудобно говорить, но хотя бы ты мне скажи — может быть, ему деньги нужны? Мало ли, проигрался, задолжал. Ты только скажи, я добуду…
— Понятия не имею… ничего не знаю! Откуда ты денег добудешь?
— Гм… из полковой казны возьму.
— Я тебя умоляю, вот этого не надо! Сам потом не распутаешься.
— Но вообще, если будет нужно — ему или тебе…
Сергей пристально взглянул на кузена.
— Дай слово, что, если только я сам, лично, тебя не попрошу, ни на какое наше «дело» ты из полкового ящика не возьмешь ни рубля и никому давать не станешь. Не хватало еще тебе впутаться… ты и так кругом в долгах.
