Но, между прочим, послал я его тогда подальше совсем не поэтому. Мне, в отличие от него, никакие книги читать не нужно, чтобы в любом разговоре о тактичности не забывать. Невзирая на личные оскорбления. Мне очень не хотелось, чтобы, вспомнив о наблюдателе, он поинтересовался, как у нас обстоят дела с нашим. Потому что пришлось бы мне уходить от ответа, который ему бы наверняка оптимизма поубавил.
Я не знаю, упражнялся ли Игорь в подчинении своей силе воли и себя самого, и окружающих, но Дара никогда не умела просто теоретизировать. И вскоре ее мысли о моральном превосходстве хороших над плохими, позволяющем первым делать жесты доброй воли в сторону последних и, таким образом, стирать границы между ними, начали воплощаться в жизнь. В жизнь ее с Аленкой наблюдателей, естественно.
Действовала она, как всегда, виртуозно — я даже поначалу и не заметил ничего. Собственно, и удивляться-то нечему — у нас уже такая практика установилась, что по вечерам, пока Галя на кухне возилась, а я за ноутбуком сидел, Дара, быстро разделавшись с уроками, занималась Аленкой. Или просто с ней играла, или на компьютере, или книжки с ней читала. Но однажды, гуляя с Аленкой (Дара помчалась куда-то прятаться, чтобы Аленка ее потом искала) и привычно просканировав ее сознание, я вдруг почуял в нем какое-то незнакомое присутствие. Словно на родном рабочем столе ярлык непонятно кем установленной программы вылез.
Дело было осенью, и Аленка собирала букет из особо причудливо окрашенных опавших листьев. Терпеливо дожидаясь, пока Дара позовет ее, она присела на корточки и принялась сосредоточенно и придирчиво рассматривать осенний ковер в поисках того, чем бы еще пополнить свой букет.
— Ты маме листики собираешь? — улыбнулся я.
Не отрывая глаз от земли, она молча покачала головой. Я вдруг вспомнил, что в последнее время наша спальня, которая давно уже превратилась в детскую, была вся уставлена такими же букетами.
— Тогда, наверно, для Дары? — высказал я еще одну догадку.
Она снова покачала головой, все также не произнося ни слова и не глядя на меня. Не только в мыслях ее, но даже в позе появилось легкое напряжение.
— Так для кого же тогда? — спросил я напрямую, насторожившись.
Она подняла, наконец, глаза — стрельнув ими сначала в ту сторону, где скрылась Дара.
— Нельзя говорить, — негромко ответила она, серьезно глядя на меня исподлобья.
Я опешил.
— Аленка, ты же знаешь, что нам с мамой все можно рассказывать! — напомнил ей я.
— Нет, это нельзя, — еще тише повторила она с самым расстроенным видом, вновь покосившись вслед Даре.
Я решил в тот же вечер поговорить с Дарой. Но… как-то не вышло. Она всегда умела так ловко обходить нежелательные темы, что никому и никогда не удавалось вырвать у нее случайные обмолвки. Не мог же я, в конце концов, прямо в лоб спросить у нее, что это за секреты у нее с сестрой появились — о которых с родителями говорить нельзя?
Я в очередной раз проклял Макса — во-первых, за то, что только ему мысли Дары доступны, и, во-вторых, за то, что его рядом не оказалось.
Пришлось ограничиться наблюдением со стороны. Очень внимательным наблюдением и еще более тщательным зондированием мыслей Аленки. Попытки словно ненароком зайти в спальню, когда они там играли, ни к чему не привели — при каждом моем появлении Дара тут же хваталась за книжку или тащила Аленку к компьютеру.
В который раз уже плюнув на гордость, я воззвал к Максу с категорическим требованием тщательнейшим образом просканировать Дарино сознание. Туманно объяснив свою просьбу ее необычной в последнее время задумчивостью и молчаливостью. Он не преминул деланно удивиться, заметив, что в его присутствии задумчивой и молчаливой ее уж никак нельзя назвать. Но и ему во время их еженедельных поездок в бассейн не удалось ничего подозрительного в ее мыслях обнаружить — то ли она отключалась в школе от своих домашних дел, то ли и думать уклончиво научилась.
Поскрипев зубами и отправив как-то в субботу Галю с девочками в цирк, я установил в спальне видеокамеру и на несколько вечеров приклеился к ней, забросив всю работу. Опять ничего. Единственное, что бросилось мне в глаза — так это то, что в углу напротив стола с компьютером они устроили уютное гнездышко, перетащив туда два кресла, набросав на них подушек и пледов и расставив вокруг Аленкины осенние букеты. Сами они располагались по вечерам на ковре между столом и этими креслами — и играя, и рисуя, и смотря любимые фильмы. То, что все эти сцены были, как правило, немыми, меня как раз не удивило — оставаясь наедине, они уже давно предпочитали мысленно общаться.
Так я и собирал эти мельчайшие, абсолютно не заметные с первого взгляда и появившиеся недавно отличия в их поведении, пока однажды они не сложились в до смешного очевидную картину — Дара с Аленкой играли не так друг с другом, как с наблюдателями. Как-то все тут же стало на свои места.
