Я вдруг вспомнил, что в последнее время Дара перестала терроризировать меня просьбами скачать все новые и новые фильмы — у них с Аленкой уже набралась фильмотека из сказок и мультиков, которые они раз за разом с удовольствием пересматривали. И, как только что выяснилось, подбирала она эти фильмы не только для Аленки — лидировали в списке их предпочтений «Золушка» и «Домовенок Кузя».
— А почему о них говорить нельзя? — решил я до конца прояснить новую, похоже, позицию наших наблюдателей. — Это они тебе так сказали?
— Нет, это Дара, — снова покачала она головой. — Она говорит, что если про них всем рассказывать, то это будет, как хвастаться, и они тогда уйдут. Помнишь, как в «Царевне-лягушке»? Не захотел Иван-царевич подождать, сжег ее кожу — вот Кощей Бессмертный и забрал ее к себе.
В принципе, я был бы совсем не против, если бы главный наблюдатель забрал к себе назад своих лягушек глазастых, но после разговора с Аленкой я, в целом, успокоился. И снова снял шляпу перед талантом Дары вызывать в окружающих — кем бы они ни были — чувство расположения и симпатии. Причем, взаимной, отнюдь не только к себе самой — я был абсолютно уверен, что она не только Аленке, которая выросла в окружении двух наблюдателей и вообще никогда на них никакого внимания не обращала, внушала представление о них как о доброжелательных и заботливых феях-покровительницах, но и их незаметно, но настойчиво в этот самый образ вгоняла.
К Игорю вот только, похоже, не лягушку, а самую, что ни на есть, заскорузлую жабу прислали — к которой кожа эта съемная просто намертво приросла. Я бы его вместе с ней сжег, и пепел по ветру — а главному Кощею доложил бы, что засланный агент зачах в жестких доспехах. Чтобы тот в следующий раз об их эластичности позаботился. Этот невменяемый консерватор даже на наших обычных встречах начал подальше от наблюдателей моих девочек держаться — чтобы не заразиться, надо понимать, либерально-анархистскими идеями.
Очень мне хотелось обо всем этом с Дарой поговорить, но она так и не дала мне такой возможности. Я это только потом понял, но она уже в то время начала от нас как-то отдаляться. Особенно от Гали. Даже когда она совсем маленькая была, я ей как-то ближе был. Несмотря ни на что. Возможно, потому что она мои мысли, в отличие от Галиных, слышала, и я ее хоть кое-как отгадывал. Но мне кажется, что они с Галей изначально были слишком разными, и со временем эти различия только углублялись.
Галя себя в семье всегда источником тепла и уюта представляла. Ей важно было, чтобы все были вкусно и сытно накормлены, тепло и красиво одеты и, в первую очередь, здоровы. Заботы об умственном развитии детей она, ни на секунду не задумавшись, мне предоставила. С Дарой, до рождения Аленки, она вообще как с куклой возилась — наряжала ее, чтобы она еще симпатичнее выглядела, засыпала ее всевозможными куклами и украшениями и шла навстречу любому ее желанию, когда оно сопровождалось улыбкой и широко распахнутыми глазами.
Я не могу сказать, что она избаловала Дару — та с самого рождения и со всеми вела себя так, что ей никто ни в чем не мог отказать, и на все Галины заботы всегда отвечала благодарностью. Но крайне сдержанной — я ни разу не видел, чтобы Дара приласкалась к матери, а когда той случалось обнять ее, она откровенно терпеливо пережидала эти, становившиеся все более редкими, приступы нежности. Она уже тогда предпочитала быть ведущей, а не ведомой, и никакой снисходительности и покровительственности по отношению к себе не признавала. Наверно, потому она только со мной и делилась тем, что с ней вне дома происходило. И то нечасто. И недолго.
С Игорем они просто не могли не притянуться друг к другу. До него ей только одна еще голова встретилась, в которую в любой момент заглянуть можно было — Анатолия. И сколько бы он ни бил себя кулаками в грудь, симпатию у него вызывали лишь те, кто изначально и безоговорочно признавали его превосходство. Марина тому ярчайший пример, и я время от времени — не одна только Дара. Поэтому ей вряд ли нравилось то, что она читала в его мыслях, хотя, между прочим, она ни разу не ответила ему тем же.
А с Игорем, насколько я понимаю, не только их мысли были друг для друга открытой книгой — они и эмоционально, и интеллектуально всегда на одной волне были. И он еще, кроме того, ни подавить ее не пытался, ни собой командовать не позволял. Потому-то им и было всегда так интересно друг с другом — каждая мысль, каждое движение души другого ими как свои воспринималось, и его интересы не менее важными, чем свои собственные, казались. Потому-то и сейчас, несмотря на все, что с ними и вокруг них произошло, их тандем не распался — им не нужно делиться тем, что они сейчас испытывают, они это вместе переживают.
