На меня, например, большое впечатление произвел тот случай, когда они, отбросив свое детское самоутверждение, без малейшего колебания попросили подвезти их на тренировку, чтобы не опоздать на нее из-за дождя. И потом сами договорились с Мариной и Максом, чтобы те их выручали всякий раз, когда их в школе задерживают.
Я, конечно, понимал, почему именно Макс всегда у них под рукой оказывается. Во-первых, он явно решил реванш взять за Маринину волшебную сказку про нас с Галей, а во-вторых, ему, гаду, не нужно было в офисе и в поте лица средства к своему земному существованию зарабатывать. Но с другой стороны, лишняя ревизия Дариных мыслей нам определенно, в свете последних событий, не мешала, и никаких подрывных идей за короткую поездку в центр детского развития и под Марининым наблюдением он бы ей внушить не успел. Решив, что моей главенствующей роли в жизни Дары ничего не грозит, я решил проявить терпимость.
О чем очень скоро пожалел. Судя по всему, основополагающий закон нашей жизни поставлен на охрану золотой середины в нашем поведении и с равным усердием лупит по голове качнувшихся в любую сторону — как пренебрежения к своим, так и расположения к противнику. И если первое наказуется той же монетой, то второе — дополнительной нагрузкой плюс нервным напряжением плюс унижением, предусмотренным для первого случая.
У Дары с Игорем по определению не могло быть отдельных, изолированных друг от друга интересов. Поэтому погружение Игоря в дебри психологии и ее туда в какой-то степени затянуло. А чистая теория ее никогда не захватывала — она и в биологии на описании видов и подвидов и внутреннего строения каких бы то ни было организмов надолго не застряла, а вот практические задачки по генетике просто сотнями и с невероятным увлечением щелкала. И, видно, решила и знания, просочившиеся к ней от Игоря на практике проверить.
Однажды я услышал, как она расспрашивает Галю о ее матери — почему та намного больше времени с ее сестрой и ее семьей проводит, и всегда ли у них так в семье было. Я еще даже хмыкнул про себя — вот, мол, даже ребенок не может не заметить явного перекоса в симпатиях моей тещи. Но когда спустя некоторое время Дара перешла к вопросам о Галином отце — куда он подевался, и что заставило его из семьи уйти — я понял, что запахло жареным. Отсутствие моих родителей Дара всегда воспринимала как данность, но, похоже, изучение кровных связей привело к тому, что период детского восприятия родственниками только тех, кого постоянно видишь, у нее уже закончился.
Гале я однажды сказал, что эта тема является для меня чрезвычайно болезненной, и она — огромное спасибо ее чуткости! — к ней больше не возвращалась. Ей самой и отношения с матерью, и воспоминания об отце особой радости не приносили. Я вдруг задумался, почему меня о них никто другой до сих пор ни разу не спрашивал. Татьяна с Анатолием и Марина с ее гвардией — понятное дело, а вот Света с Сергеем? Да и ребята в офисе — о родственниках у нас как-то не принято говорить, но нет-нет, а слово-другое постоянно почти у всех проскакивает…
Придумать историю для Дары не составляло для меня ни малейшего труда, но, пожалуй, не мешало сверить сначала часы с другим, единственно возможным источником инфор… дезинформации обо мне. И поскольку этот источник продолжал демонстрировать сдержанную прохладцу в отношении ко мне, я тщательно выдержал все нормы политеса — вежливо поинтересовался у него как-то вечером, после работы, может ли он уделить мне в тот день несколько минут для телефонного разговора. Досадливо поморщившись, Анатолий коротко кивнул.
— Где мои родители? — без дальнейших расшаркиваний спросил я через пару часов, как только он снял трубку. Не хочет говорить со мной — приступим прямо к делу, и покороче.
— Кто? — умудрился он в одном коротком слове в очередной раз однозначно выразить свое недвусмысленное отношение к моим умственным способностям.
— Мои родители, — терпеливо повторил я. — Куда ты их пристроил?
— Тоша, — с подчеркнутой озабоченностью в голосе произнес он, — у тебя что, как у твоих компьютеров, сбой памяти от перегрузки случился? Зачем мне твои родители и с какой стати я должен куда-то их пристраивать?
— Если мне не изменяет память, — категорически отказался я считать его вопросы риторическими, — тогда, в самом начале, ты был весьма решительно настроен принять самое активное участие в создании истории моего появления на земле.
— А если мне не изменяет память, — прошипел он, — ты весьма решительно от этого отказался. Так что нечего теперь…
— А я, между прочим, ни о чем тебя не прошу, — с удовольствием перебил его я. — Мне просто нужно знать, в каком направлении думать — если вдруг вы с Татьяной уже кому-то что-то наплели.
— Очень надо! — фыркнул он. — Своих дел хватает — вздохнуть некогда.
— А твои, кстати, где? — осторожно спросил я. На всякий случай, чтобы не повториться случайно. — Они у тебя, по-моему, дипломатами были?
— Они погибли, — с хорошо отрепетированным скорбным достоинством провозгласил он. — В автокатастрофе, когда я в Германии учился.
