Знание человеческой природы позволяло мне добиться невероятных результатов в результате простой, вежливой беседы, от имени группы заинтересованных лиц, в которой детально и скрупулезно анализировались аспекты деятельности объекта и в конце которой звучала просьба передать привет его родственникам. Поименно. Всю последующую работу по визуализации грядущих последствий выполнял за меня образ мышления подобных особей.
Теперь же я перешел к личным встречам с ними и получил возможность с уверенностью утверждать, что любые чудеса в сфере коммуникаций не идут ни в какое сравнение с душевной беседой лицом к лицу. Навещал я их исключительно на рабочем месте — для усиления впечатления — и исключительно в обеденное время — чтобы не дать им повода к обвинению меня в попытках нарушения производственного процесса. В большинстве случаев мне было достаточно представиться адвокатом, представляющим интересы потерпевших по их коллективному иску, и предложить ответчику копию подробного перечня их обвинений — под роспись. Решительный отказ ставить оную где бы то ни было я спокойно и аккуратно вписывал в протокол передачи документов. После чего, как правило, душевный разговор начинал со мной сам махинатор.
Ни о каком осознании и раскаянии в случае таких представителей человеческого рода и речи не шло, но затихали они обычно на довольно продолжительное время — в чем порукой мне была патологическая боязнь власти, в частности, ее судебной ветви, впитавшаяся в кровь человечества — по крайней мере, в этой части земли. Марина сияла улыбками и потирала от удовольствия руки, а Стас даже проворчал однажды вполголоса, что мое участие имеет-таки некоторое отношение к экспоненциальному росту эффективности деятельности его подразделения.
Противостоять им обоим у Тоши не было ни малейшего шанса. И с осени мы с Мариной стали вновь возить Дару с Игорем в бассейн, причем Марина вдруг начала настаивать, чтобы они побыстрее собирались после тренировки, чтобы мы успевали до приезда Анатолия выпить чаю в кафе. Возможно, это был жест навстречу мне в ответ на мое повышенное усердие, но не думаю. Скорее всего, она вдруг заметила в них сочувствие к снедающей ее идее торжества справедливости.
Я тоже почувствовал, что после лета Дара изменилась. То ли у нее впервые за два последних года выдалось свободное от всяческих занятий время, то ли сказалось беспрецедентно длительное отсутствие хранительского давления, но она начала вдруг задумываться над человеческими взаимоотношениями. И задаваться весьма нелицеприятными для последнего вопросами.
К примеру, оказалось, что в самом начале школьного обучения их учительница сочла все обилие их дополнительных занятий желанием покрасоваться, распылением сил и явной угрозой качеству выполнения домашних заданий. В результате чего она добрых полгода пыталась всеми правдами и неправдами поймать их на неподготовленности, чуть ли не облизываясь всякий раз от предвкушения примерного наказания самоуверенности и зазнайства. Когда же все эти попытки закончились вполне ожидаемым ничем, они вдруг сделались в ее устах образцом усердия и прилежания — громогласно и методично вбиваемым в головы остальных учеников. Что вызвало у последних желание держаться от Дары с Игорем на расстоянии — уважительном, но типично по-человечески неприязненном.
Я был абсолютно уверен, что Дара говорит об этом вслух впервые — ни Тоша, вечно воркующий о популярности моей дочери с поволокой в глазах, ни Анатолий с Татьяной, не останавливающиеся ни перед чем ради устранения любого недовольства Игоря, не пропустили бы столь тревожные сигналы. А я уж точно не пропустил бы их реакцию на них. И то, что Дара решилась посвятить в эти болезненные, тщательно скрываемые от всех подробности своей жизни меня, послужило мне окончательным доказательством нашей с ней неразрывной, взаимной, неподвластной никаким внешним воздействиям связи.
В то же время я узнал о способности Игоря чувствовать в окружающих неправду. Марина встретила это известие, глазом не моргнув — я же едва сдержался, чтобы не присвистнуть, представив себе, как ему живется, постоянно ощущая двуличие окружающих его людей. У меня даже на какое-то время сочувствие к нему возникло, и к Анатолию тоже, которому наверняка приходилось из всей своей хранительской кожи лезть, чтобы убедить сына — согласно установке свыше — в беспочвенности его ощущений и не дать ему одновременно почувствовать расхождение между его, Анатолия, собственными словами и мыслями.
Но момент моей слабости продлился недолго. Пусть даже Анатолия не снабдили, в отличие от меня, способностью блокировать свои мысли, но кто ему мешал научиться этому? В конце концов, я тоже не родился с таким умением. Вернее было бы сказать, что не умер. И уж, конечно же, он был вполне в состоянии преподать сыну основы моральной эволюции человеческого рода и научить его не принимать близко к сердцу то, что он не в силах изменить.
