Тогда я не понимала. И сейчас, через пропасть лет, тоже не понимаю. Когда Цезарь погиб и война началась, его враги к парфянам переметнулись, один даже целое войско возглавил — парфянское. У египтян серебро брали, у боспорян брали, у армян. Казалось бы, гибнет проклятый Рим, если уж чужеземцев на помощь звать стали. Однако не погиб. Выжил, еще сильнее и страшнее стал.
Тогда, в тот далекий день, я всего этого знать не могла. Чувствовала? Пожалуй. Еще когда мы с Серторием переговоры вели, заметила. Уважительно говорил Серторий, выслушивал, соглашался, на уступки шел. А все-таки показалось, что мы для него — не союзники. В лучшем случае наемники, в худшем — враги, которых с другими врагами стравить следует.
Вот и думай, кто кого использовать собирается!
Сенатор Прим так и сказал. Закон есть такой политический: кто обманет, тот и победил. Главный закон.
— Папия! Папия!..
Это еще кто? Вот уж не вовремя, как раз уходить собиралась, встреча важная впереди. Что еще на Форуме делать? Макра послушала, Цезаря не застала. А встреча такая, что опаздывать нельзя. Парень из обслуги самого консула Лентула говорит, слышал что-то важное.
Конечно! Марк Туллий Цицерон, щекастый да румяный. Волосы торчком, нос к небу.
— Только что из суда. Аттик, мой друг, выступал защитником и... Макра слушала? Ну позор Рима!
— А кто гордость? — не сдержалась я. — Я ухожу, Марк Туллий. Если хочешь, проводи.
Потоптался, оглянулся нерешительно, подумал.
— Конечно. Полчаса у меня есть. Если ты на Священную дорогу, пойдем.
Ни к чему мне такой спутник, только вот так, с ходу, Марка лучше не прогонять. Хитер парень, себе на уме — и глазастый до невозможности. А то, что адвокат, а не сыщик, невелика разница. Римлянин! Тем более не адвокат он сейчас — квестор сицилийский, наместника Верреса правая рука.
Пусть проводит. Болтает пусть. Когда болтает — себя не слышит. Оратор!
Итак, Священная дорога. Чуток пройдем, Дом Весталок и базилику Семпрония позади оставим, затем я налево, а Марк... Куда угодно, но не налево. Скажу, что свидание v меня — с женатым мужчиной. Цезарь, кажется, женат?
— Повезло, Папия! Говорил я сегодня с одним сенатором. Понимаешь, Веррес, наш наместник...
Это я уже слыхала — и не раз. Не сложилось у Марка с наместником, с первого же дня грызутся. А раз не сложилось, значит, стал Веррес чернее сицилийской ночи. Клятвопреступник, грабитель, насильник и вор...
— ...Вор, вор, вор! Представляешь, Папия, он геммы и камеи собирает, так теперь на всем острове ни у кого ни одной камеи не осталось. Все забрал! Даже в храмах приказал из стен камни резные выломать...
Вот сейчас и надо исчезать. В пылу Цицерон, в самом боевом задоре. Ничего, послушаю еще немного.
— ...Мне и поручили его на чистую воду вывести, улики собрать. Я возвращаюсь в Сиракузы, и... держись, Веррес!
— Угу, — задумалась я. — Значит, будешь вместе с ним службу нести — и на него же улики собирать?
Даже остановился Марк Туллий — от удивления. Моргнул, снова моргнул.
— Но это мой долг. Долг квирита! Покарать преступника — что может быть важнее и почетнее для римлянина? Кстати, возьму с собой нашего Гая Фламиния, хватит ему в Риме голодать. Пристроим парня.
Не стала я спорить. Может, так и лучше, а то подойдет войско Крикса к Коллинским воротам...
— Да, Папия, сказать тебе должен. Гай Цезарь мне, конечно, помогает, мы с ним почти друзья, но истина дороже. Держись от него подальше! У Цезаря нет чести, нет совести, нет морали. У нас его зовут «мужем всех жен и женой всех мужей». Он начал развратничать еще с юности, его растлил Никомед Вифинский...
Тут уж я ушам не поверила.
— Он тебе помогает, он твой друг, а ты такое говоришь. И у тебя, значит, и честь есть, и совесть, и мораль?
— Ну...
Повернулась я — и дальше пошла, не оглядываясь. Так кто, интересно, «позор Рима»?
Марк Туллий Цицерон собрал улики, и Верреса осудили. Уверена, что за дело. Все они сволочи, наместники римские! Марк еще многих привлекал к суду — и тоже за дело. Сам взяток не брал, не нарушал законы, не был ни мужем всех жен, ни женой всех мужей.
Речи произносил регулярно. Длинные.
Как же ненавидели его добрые сограждане! С каждым годом все больше и больше. Марк, говорят, не понимал, обижался, сетовал на судьбу.
День, когда ломали его дом, стал для римлян праздником.
День, когда убили, — тоже.
— Прогнать, хозяйка?
Мой чернобородый провожатый заметил его даже раньше, чем я. Его — лет пятидесяти, небольшого роста, небритого, в старой тоге, с бородавкой на правой щеке. Только со Священной дороги свернули, только зашли на тихую улочку...
Вначале сзади семенил. Потом решился — подбежал.
— Прогнать?
— Нет, — вздохнула я. — Не надо, послушаем!
Если подошел, значит, не разбойник, не человечек от квестора. Тогда кто?
— Сиятельная Папия Муцила? Сиятельная...
В глаза не смотрит, пальцы края тоги теребят. Страшно? Но почему?
— Сиятельная Папия Муцила, счастлив твой гений! Прошу простить... Меня зовут Приск, Марк Фабриций Приск. Еще раз прошу простить, сиятельная!..
