Ну вот еще один Марк на мою голову! Да что случилось-то? Кивнула я чернобородому, понял тот, в сторонку отошел. А я подобреть успела. Не соглядатай ведь, не душегуб.
Могу чем-то помочь, Марк Фабриций?
Помотал головой, на булыжники мостовой глядя. Вздохнул, поднял голову.
— Извини, мне страшно. О таком нельзя говорить вслух, но мне приказали. Господин, мой великий господин велел передать тебе: твои жертвы приняты, Папия Муцила
Встретились наши взгляды.
— Надо уточнить слова. Ты сказала: «Прими, что я даю и даруй войску Спартака победу»...
Марк Фабриций Приск не знал слова «формулировка».
— Сигарету вьдать, обезьянка?
— Да, Учитель, — вздохнула я. — Мои кончились.
— Значит, тебе пора возвращаться.
Щелчок зажигалки, знакомый сизый дым, знакомая горечь во рту. Знакомая гравиевая дорожка, бараки, тоже знакомые, серое небо над головой...
Осень.
Калитка осталась за спиной. Впереди — кухня с бесплатной похлебкой, бар «У Хэмфри», площадь, куда с утра подадут автобусы.
— Ты называешь это место «объектом», Учитель. Оно такое, каким его видят люди, так? Поэтому тут коньяк, грузовики, пистолеты. Это я поняла. Но почему кончаются деньги и сигареты? Почему женщины продаются, почему людей убивают, уже мертвых? Это что, начало мучений? Прихожая Дахау?
Остановился, подошел ближе. Широкие ладони легко прикоснулись к моим плечам.
— Обезьянке снова интересно. Обезьянка оживает. Сильная упорная обезьянка. Я не ошибся в тебе. Пойдем!
Слева бараки, справа бараки. Вот тот приметный, возле него я встретила девочек, ненавидящих нас только за то, что мы идем рядом. Но сейчас там пусто.
— Это агония, Папия. Люди, души, сущности, как их не называй, сопротивляются, не хотят умирать окончательно. Они несут с собой привычки, желания, ненависть, память — то, что и называется жизнью. Тут все и кончается. Последний вдох, последний выдох. Прихожая Дахау — так называют это место. Место, где умирает все, даже память.
— Память? — спохватываюсь я. — Вначале я ничего не помнила, а сейчас... Я все помню, все! Мне снова больно.
Не выдержала, зажмурила глаза. Рука коснулась места, где когда-то билось сердце.
Эномай!
— Если вернусь, Учитель, я узнаю правду. Мертвым все равно, живым — нет. Моего мужа не убили в бою, он не дожил до ночи, когда наши атаковали Глабра. Эномай умер так же, как и его товарищи по школе Батиата, — Мегалий, все остальные...
Это мне успели шепнуть. «Не забудь спросить своих друзей», — сказал Ганник-вождь. Не успела, даже толком не поняла, на что мне намекали. А вот сейчас сообразила.
— Меня даже не пустили к нему. Не пустили! К таким пускают только своих, посвященных. Почему? Не говори мне, Учитель, узнаю без Тебя. Узнаю — и горе тому, кто виновен в их смерти!
— Решай сама.
Теперь Его голос звучит иначе — холодно, безразлично. Но мне уже все равно. Решать? Я уже решила.
Вот и бараки кончились. Кухня слева, справа, чуть дальше — яркие электрические огни. Бар «У Хэмфри». Наверное, черноволосая Лилит сейчас как раз поет. «Меня Поднимут ото сна из мрачных недр земли твои влюбленные уста и память о любви...»
— Скажи, Учитель, что можно теперь Твоей воскресшей обезьянке? Что можно, что нельзя? Ты отринул Своего брата, возлюбившего людей, и взял в себе в союзники Диспатера, Отца Невидимого — врага того, кого Ты зовешь Своим Отцом. Я тоже принесла ему жертву — и мы победили. Могу ли я...
— Решай сама.
Не голос — шелест ветра, холодного, осеннего.
— Это был Круг Первый, да? Я его прошла, значит, я теперь не просто загнанная девчонка, беглая рабыня, не желающая умирать. Я — Твоя ученица, Твоя тень, часть Твоей силы? Или я по-прежнему — никто, хламидомонада?
— Решай сама...
Шепот, еле слышный, почти неразличимый. Осень подступает, сдавливает горло, сырая мертвая осень, сырое мертвое Ничто.
Тьма.
— Ну, я тебе скажу, госпожа Папия! Если бы не ты, ввек бы в этот Рим не возвращался. Там, у нас, на юге... Эх, наконец-то! Ты бы видела!.. Ой, а это чего такое?!
Аякс вернулся. Зашел ко мне. Наткнулся на картибул. И в самом деле — «ой».
— Котельный стол, — улыбнулась. — Каменный, его всем сенаторам с собой возить положено. Проходи, проходи, Прима сейчас нет и никого нет. Как я без тебя соскучилась, мой Аякс!
Прима и в самом деле куда-то унесло — вместе со всеми его слугами-служанками. Кажется, в гости за город собрался. Оно и к лучшему.
...А вот густой запах чьих-то протираний в комнатах и забытая шпилька на полу — не к лучшему. Хоть и папирусная я жена, но все-таки!
Обидно!
— Садись, Аякс, сейчас я налью тебе вина, это массикское, наше, из Кампании, самое лучшее. Его даже неразбавленным пить можно. Мы с тобой выпьем, ты все расскажешь. Как здорово, что ты вернулся!
Без одноглазого и в самом деле неуютно. Но отпустил я его без разговоров, даже сама ехать велела. Еще бы он же ездил к нашим.
К Спартаку!
