— Если хочешь потолковать со мной о взятках, которые давал концерн «Локхид», тут я к твоим услугам, — говорит он, нервно улыбаясь, — но Южная Америка… медь… ЦРУ… все такое прочее… тут я знаю, пожалуй, не больше твоего, если ты следил за газетами. — Он умолкает. На несколько секунд. Оуэн злится, возясь с диктофоном «Панасоник» (подарком Изабеллы на первом курсе, чтобы он записывал лекции на пленку и не вел нудных записей в блокноте), он знает, что несговорчивый мерзавец обдумывает сейчас, не сказать ли ему:
Неудавшаяся попытка записать телефонный разговор с одним из ветеранов вашингтонской Комиссии… который всегда выставлял себя другом Мори. Всякий раз, как мистер Карлайл должен был подойти к телефону, Оуэн нажимал кнопку «запись», но с ним говорил лишь очередной секретарь… или очередной помощник. Оуэн намеренно не всегда называл себя: он понимал, что в кругах его матери и Ника тогда быстро узнают о его звонках… однако фальшивые имена, которые он себе придумывал, не вызывали уважения. А когда он наконец добрался до Карлайла дома, то разговор ничего не дал. Абсолютно ничего. Ноль.
— Боюсь, Оуэн, что не сумею тебе помочь: я уже столько раз излагал свою версию, ты должен понять, все же зафиксировано, я ничего не исказил и ничего не утаил, мне все еще больно за Мори, и я понимаю, что тебя волнует, понимаю, чем ты занялся, но я не сумею тебе помочь — я просто больше ничего не знаю… Оуэн?
— Мерзавец, — шепотом произносит Оуэн. И вешает трубку.
В его изыскательском мешке лежат вперемешку: статья из «Нью-Йорк тайме» о тридцатитрехлетнем ученом, химике-исследователе из Западновиргинского университета в Моргантауне, штат Западная Виргиния, который ввел себе антикоагулянт под названием «варфарин», считая, что это продлит ему жизнь… позволит прожить двести лет. (Он принял также БТХ — химикалий, который добавляют в расфасованные продукты, чтобы воспрепятствовать порче.) Оуэн с трудом дочитал статью — уж очень грустный был конец, но просмотрел он ее несколько раз, искренне сочувствуя молодому исследователю, который явно недооценил действие лекарства: его нашли в постели, всего в крови — кровь пропитала и одежду, и матрац, была и на кухне, и в ванной. А молодой человек называл варфарин Фонтаном Юности. Заместитель медицинского эксперта штата сказал, что смерть его, по всей вероятности, была мучительной.
Лежит в мешке Оуэна и большая статья из студенческой газеты, в которой сообщалось о научной работе, проведенной в университете и финансировавшейся ЦРУ в период между 1950-м и 1973 годами. Вот это настоящая штука, думает Оуэн, вот теперь они держат мерзавцев в руках, крепко держат. На исследование «Тайное управление психикой» было выделено 25 миллионов долларов. Кодовое название: «М. К.-УЛЬТРА, проект "Синяя птица" и проект "Артишок"». Две частные организации взялись за выполнение предложенного ЦРУ проекта: Фонд Гешиктера для медицинских исследований и Общество изучения человеческой экологии. В публичных домах Нью-Йорка «ничего не подозревавшим субъектам» давали лекарства, позволяющие управлять психикой, а затем за ними наблюдали в двусторонние зеркала. Этому эксперименту подвергали заключенных в исправительной тюрьме Бордентауна в Нью — Джерси, а также «сексуальных маньяков» в Уинонской больнице, в штате Мичиган. Пять профессоров университета выступали платными консультантами — причем платили им очень хорошо, — а ректор утверждал, что это «не имеет к университету ни малейшего касательства».
— Ага! — восклицает Оуэн. — Вот теперь они в наших руках, их фамилии напечатаны, выставлены на всеобщее обозрение…
Но ничего не происходит.
Ничего не происходит.
Оуэн заводит об этом разговор в клубе, где он обедает. Но его друзей это не слишком интересует.
— Вы же знаете про нюрнбергский кодекс — мы вроде бы должны его соблюдать, — говорит он, — это касается медицинских исследований и всяких таких вещей… вы же знаете… после нацистов… нацистских врачей…
Но никого это особенно не интересует, кроме одного мальчишки со светлыми вихрами и вечно насупленным, недовольным лицом, который, говорят, провалился по двум предметам.
— Так им и надо, этим сволочам, — говорит он, — надеюсь, это попадет в «Нью-Йорк тайме»… надеюсь, агентство ЮП распространит это…
Кто-то замечает, что любой университет в стране схватил бы эти двадцать пять миллионов. К тому же русские делают кое-что и похуже — вот только точно неизвестно что. И потом, все это было уже давно — одного из профессоров и в университете-то уже нет.
— Мы же подписали нюрнбергский кодекс, — говорит Оуэн, стараясь, чтобы голос звучал негромко, и ровно, и твердо, как в суде, — зачем же мы его подписывали, если не собираемся соблюдать?
— А что это такое — нюрнбергский кодекс? — спрашивает кто-то.
