– Ты замечательно подумал – но это не для меня, Стиви. Если тебе там так хорошо, я за тебя рада. Но вряд ли это сгодится для меня.
Я угрюмо кивнул:
– Угу.
Кэт развернула меня к себе и взяла мое лицо в свои ладони.
– Можешь иногда приходить повидаться – только обещай вести себя хорошо. Не забывай, я теперь девушка Динь-Дона. Ладно?
– Ну да… Ладно… – И я взялся за дверную ручку.
– Скажи… – Когда я обернулся, она опять улыбалась. – А прощального поцелуя я не дождусь?
С нежеланием, но все же больше – со страстью я склонился к ней; но едва лица наши сблизились, из ее ноздри на верхнюю губу внезапно скатилась большая капля крови.
– Вот черт! – выругалась она, быстро отворачиваясь и стирая кровь рукавом. – Вечно одно и то же…
Я больше не мог выносить всего этого.
– До скорого, Кэт, – попрощался я и вылетел за дверь. Не сбавляя темпа пронесся через бар, мимо бойцовой ямы и наконец очутился на улице. Какие-то ребята, чьих лиц я не разобрал, мне что-то кричали, но я только бежал быстрее и быстрее, чуть ли не в слезах и не желая, чтобы их кто-нибудь видел.
Я умерил бег, лишь достигнув Гудзона, и быстро направился к набережной: речная свежесть не дала мне расклеиться совсем и разрыдаться. Это глупо, твердил я себе, так близко принимать к сердцу участь Кэт, не под дулом же чьего-то револьвера она ступила на эту дорожку. Она сама выбрала свою судьбу; и как бы ни было мне жаль, так убиваться просто смешно. Слова эти, должно быть, я повторил себе добрую тысячу раз, пока наблюдал за ночными лодками, паромами и пароходами, что двигались вверх, вниз и поперек по водам Гудзона. Но меня утешили отнюдь не эти призывы к разуму, а вид самой реки – она всегда как-то заставляла меня верить, что надежда есть. Было у нее такой свойство, как, видимо, и у всех больших рек: сами глубины их дают понять, что людская суета по берегам сиюминутна, преходяща, и не по ней, в конце концов, будет слагаться величайшая легенда этой планеты…
Домой я добрался только в четвертом часу ночи и сразу завалился спать. Кабинет доктора стоял нараспашку, дверь его спальни закрыта: наверно, он наконец решил немного отдохнуть – однако я приметил тусклый свет, едва пробивавшийся из-под двери спальни. Стоило мне пройти мимо нее по лестнице, свет потух; однако доктор ни разу на моей памяти не выходил вот так посреди ночи, чтобы поинтересоваться, где меня носило или почему я вернулся так поздно. Быть может, Сайрус обо всем догадался и рассказал ему, а может, он просто уважает мои личные дела; так или иначе, я был благодарен ему за то, что смог просто дойти до своей комнатки, запереть ее за собой и молча повалиться на постель.
Однако спустя всего пару часов я очнулся от немилосердной тряски. На мне по-прежнему было уличное платье, и очнулся от глубочайшего сна я не сразу. Еще не признав лица, я определил голос Сайруса:
– Стиви! Вставай-подымайся, пора ехать!
Я тут же вскочил, думая, что, наверное, проспал и забыл о чем-то важном, хотя даже под угрозой смерти не смог бы вспомнить, что это было.
– Иду-иду, – сонно бурчал я, суя ноги в башмаки. – Запрягу лошадей…
– Я уже все сделал, – ответил Сайрус. – Переоденься в чистое, нам надо встретиться с остальными.
– Зачем? – спросил я, роясь в комоде в поисках свежей сорочки. – Что случилось?
– Они выяснили, кто она.
Я выронил одежду на пол:
– То есть – дама с портрета?
– Она самая, – ответил Сайрус. – Там, по словам мисс Говард, много любопытных деталей. Мы встречаемся со всеми в музее. – Двигался я по-прежнему с трудом, так что Сайрус протянул мне сорочку. – Давай, парень, просыпайся, – тебе править!
