«Вы, кажется, работаете в комсомоле?» — закуривая дешевую сигарету без фильтра, спросил его художник.
«Кажется», — ответил он.
«Очень хорошо, очень. — Рабочие, ни к чему не обязывающие фразы. — Комсомол — это важно. Очень важно…»
Низкорослый бородач кивал, прохаживаясь по аудитории.
«Вы меня простите, Дмитрий, но художника из вас не выйдет, — обернувшись к нему, уверенно сказал преподаватель. И сказал так неожиданно, прямо и очень просто! — И мучиться не стоит: бросайте, совсем бросайте. Чего зря бумагу пытать?..»
Почему же сегодня, в этот злосчастный день, солнечный луч коснулся окна мальчишки? А не его, Дмитрия Савинова, рук и плеч?! Не его лица? Глаз?.. Ведь это несправедливо!
И кем тогда оставалось быть ему, Дмитрию Павловичу Савинову? Авантюристом, стяжателем, хозяином чужого таланта?
Ему не оставляли выбора…
Светлая тень за стеклом колыхнулась и исчезла. Дмитрий Павлович поднял над головой раскрытый зонт. Он стоял под ним, как под черной тучей, отгородившись от всего мира. Он улыбался, глядя в пустое окно чужого дома, и не смел пошевелиться.
…Электричка увозила его обратно — в город. Он уставился в окно, на затянутый дождевой пеленой пригород, но не видел его. Перед ним, ничему не желая уступать место, были глаза десятилетнего Илюши Инокова.
И солнечный луч, пролетевший, как чужая звезда, мимо…
— Смотри-ка, ты ведь прав оказался, — вздохнула мать, — да что ж это они помирают друг за другом? Черненко-то. А ведь таким крепышом казался…
— Михал Сергеича уже выбрали?
— Какого Михал Сергеича?
— Горбачева.
— А кто это, тот, что с пятном на темени?
— Точно.
— А что, его должны выбрать?
— Говорят, да.
— Да нет пока еще… Поглядим. Хотелось бы молодого. А то ведь перед другими странами стыдно. Кого ни поставят, сразу в гроб. Куда это годится?
— У меня новая возможность появилась — продвинуться, — сказал ему Кузин в присутствии Николая Шебуева, своего друга и зама. И пояснил: — В «город» уйти.
Савинов покорно слушал своего шефа.
— Иван Иванович Дыбенко, председатель областного комитета ВЛКСМ, нас с Николаем, — Кузин кивнул на Шебуева, — повышает. Меня — вторым, Николая — третьим. Представь себе. Сам-то Иван Иванович, поговаривают, скоро собирается в Москву перебираться. Самых близких заберет с собой. А мы — наверх поползем. «Такие кадры, как вы, — сказал товарищ Дыбенко, — мне в тылу еще понадобятся!» Чуешь, Дима?! То-то!
Шебуев, известный выпивоха, бабник и пламенный агитатор, получавший неведомое Савинову удовольствие от своей партийной болтовни, самодовольно улыбался.
— Так вот о тебе, Савинов, — продолжал Кузин. — Я буду тебя рекомендовать на свое место. Ты — лучший среди моей команды. После Николая, конечно. Повезет, станешь первым секретарем Ленинского райкома.
Савинов благодарно кивнул:
— О большем я и мечтать не мог.
Кузин подмигнул Шебуеву:
— Потянет, думаешь?
Шебуев деловито прищурил один глаз. Помолчал. Он любил такие вот паузы…
Савинов вспомнил безобидную историю, связанную с Колей Шебуевым. Безобидную и неприятную одновременно. Тогда Шебуев с Кузиным еще только начинали трудиться на комсомольской ниве. Рвались вперед. Окрыленными были. Молодыми. Им открывались перспективы. Рапортовали, ораторствовали. Первые загранпоездки. Вначале соцлагерь — Болгария, Польша, потом ГДР и Югославия. И вот, наконец, Париж. Где-то в подземке, окончательно заплутавшись, отбившись от экскурсовода, группа молодых подвыпивших идеологов из СССР уже почти отчаялась отыскать Лувр. Вот тогда Шебуев ловит молодого негра, говорит: «Пардон, — и следом на родном своем языке спрашивает. — Слушай, обезьяна, скажи, где тут этот ваш долбанный Лувр? У нас там важная встреча. Понимаешь меня?» Нет, негр их не понял. Стоял и смотрел на них. Улыбался. А они, человек семь, катались по полу от такой вот детской непосредственности своего товарища. Кузин до сих пор, по-дружески, мог кого-нибудь спросить: «Слушай, обезьяна…» И так далее, разве что с вариациями.
Шебуев молчал.
— Так потянет — на моем-то месте? — переспросил у приятеля Кузин.
С той же самодовольной улыбкой Шебуев откашлялся:
— Поживем — увидим.
Новый год Дмитрий Павлович Савинов справлял в кругу институтских друзей. Так случилось. Его отыскали, пригласили. Не кто-нибудь — Мишка Ковалев. Отказать ему Савинов не решился. Больше того — был благодарен за приглашение. Теперь на него косились. Одни ему завидовали, другие — презирали. Толика Панченко, их третьего товарища, не было.
Во время застолья, набросив полушубки, они с Мишкой вышли на балкон. Ковалев держал у груди, в сцепленных руках, открытую бутылку портвейна. Зима была теплой. Ночь — безветренной. Облокотились о перила. Савинов обнял Мишку Ковалева, хозяина квартиры, старого друга:
— Жалко, что вы с Людмилой-то расстались.
Мишка усмехнулся:
— И мне жалко. Я ведь думал как: ты на Маринке женишься, я на Людмиле. Будем друг к другу в гости ходить, детей воспитывать. Пить вино, проводить вместе вечера, петь под гитару.
— Я тоже так думал… Когда-то, — добавил Савинов.
Тон его голоса заставил Мишку обернуться. Но Савинов только улыбнулся приятелю.
