Деревья, утопшие в сером снегу,и две одиноких вороны…Идея России, насколько могупроникнуть сознаньем за ровный,открытый, казалось бы, даже врагуостриженный холм уголовный, —идея России не где-то в мозгу,не в области некой духовной —а здесь, на виду, в неоглядной глуши,в опасном соседстве с душоюне ведающей, где границы души,где собственное, где – чужое.<p>Еще настанет наша другорядь</p>Еще настанет наша другорядь,И новое тоскующее знаньекоснется шеи, рвущейся узнатьи холод лезвия, и жаркое зиянье,и розовый пузырь – и бронзовую статьпосмертного живописанья.Мне кажется средь мускульных сует,что гибель где-то за горами…Проваливается прозрачный пистолетсквозь бедную ладонь. Искрит, перегорая,проводка в бункере… А мы до старых летпредполагаем жить, резвяся и играя.Похоже, обманул АфганистанИ заграница утекаетуже в товарищеский будущий туманс ее компьютерами и поющими часами…Как чешутся глаза не видеть лучших стран,Ни родины, чья боль не ослепляет!И сколько может времени протечьв такой растерянности и в таком бессмертье?!Чем больше тяжести я сбрасываю с плеч —тем выше, выше, не по сметедороговизна временных долей!Вот золото. Расплавь его и пей,и, может быть, еще настанет миг —мы кровью хлынем из остывших книг.<p>Кто что помнит</p>никто ни шиша не помнит за древностью летдуша народа из прошлого избяногоиз барачной ночив новый, кубический светвпрыгнулано от Vita Nuovaизбави нас Божеимперия не перенесетпрыжка над бездной козлиной прытии теперь бичевидно-хлесткое «Время, вперед!»звучит иначе: «Стоять! Как, болваны, стоите!Не шевелиться. Убрать животы. Выгнуть дугою грудь»есть неподвижное мужество строявсей жизни, которую не повернутьфронтом на будущеетылами в былоеисторик ныряя в метельпопадает на днообластного архивано и допуск не вечен – беднягени шиша не выдадут(хоть бы свечное пятнос гербовой, купчей, на сгибах черной бумаги!)нетни кто эту землю продални кто купилмы уже не узнаем насильно ее населяяизмышленной мышиной тьмой родовых могилвоплощенной мечтой футуриста о равностороннем Рае<p>Дочь Колымы</p>До чего это грустно, что – побочная дочь Колымы —расправляет свои запоздалые крылья вполнеба словесностьнад немыми людьми, составлявшими некогда «МЫ»их бесчисленных «я», умножаемых как бы на вечность.До чего это грустно, что сегодня возможно сыгратьпоощрительный реквием и, не рискуя ни сердцем, ни шкурой,помянуть за полводкой из тел человеческих гать,намощенную щедро над жидко-болотной культурой.<p>Новый Верещагин</p>
