— Но если бы однажды я выбрал карьеру священнослужителя, то провозгласил бы себя катаром, да, — добавил Жан. — Они умерли мученической смертью, хотя вели себя как добропорядочные люди, никому не причиняя зла. Совершенные питались исключительно миндальным молоком и черным хлебом. Они служили примером доброты и всепрощения. Я горжусь своим далеким предком, фамилию которого ношу. Порой я говорю себе, что, возможно, он был среди тех непримиримых катаров, которые укрылись в Монсегюре — своем последнем оплоте, — цитадели, расположенной на скале. Руины этой крепости до сих пор возвышаются в краю Ольм[57]. Святое место, уверяю вас, мадам Октавия! Пятьсот катаров спрятались там, под самым небом, от преследований. Это была далеко не первая осада. Когда на город Безье напали войска Папы и короля Франции, некоторые солдаты задались вопросом, делающим им честь. Они спросили у папского легата, Арно Амори, как отличить католика от катара. «Убивайте всех, Господь узнает своих!»[58] — ответил легат.
— Нет, я не могу в это поверить! — воскликнула служанка, широко раскрыв глаза от ужаса. — А ты, Анжелина, знала об этом?
— Дедушка Антуан рассказал мне, и я отказалась учить Закон Божий. Потом я образумилась, но поняла, почему дядюшка Жан не ходит в церковь.
— Боже всемогущий! — причитала Октавия. — А я-то обратилась в католичество! И это была не прихоть. Я мечтала об этом много лет. Теперь я говорю себе, что на совести протестантов не так уж много смертей.
— Ба, да тоже достаточно, — возразил Жан. — Ненамного меньше, уверяю вас. Они тоже преследовали, принуждали уезжать с насиженных мест. Урсула, налей мне стаканчик. Долгие разговоры вызывают у меня жажду.
Урсула вынула из буфета бутылку с высоким горлышком, наполовину наполненную прозрачной водкой.
— Я тоже выпью, — сказала Октавия. — Я так расстроилась.
Анжелина украдкой наблюдала за Октавией. Она казалась совсем другой, помолодевшей. Щеки ее раскраснелись, глаза блестели. «А она красивая, — подумала Анжелина. — Я никогда прежде этого не замечала. Если бы мадемуазель Жерсанда увидела сейчас Октавию, она бы поразилась».
Жан Бонзон залпом выпил свой стакан. Урсула подбросила в камин полено, поскольку в комнате стало темно. Потом она зажгла свечу и поставила ее посередине стола.
— Нет, — сказал ее муж, задувая пламя. — Ночные бабочки могут обжечь крылья. Ты же знаешь, Урсула, я этого не люблю. Надо взобраться на Пра-дель-Крема Монсегюра, чтобы возненавидеть саму мысль бросить живое существо в огонь. Крестоносцы в течение нескольких месяцев осаждали замок. В конце концов совершенные, измученные тяготами суровой зимы, сдались. Это произошло 16 марта 1244 года. Катаров, которые не отреклись от своей веры, сожгли заживо. Тогда погибло более двухсот человек, в том числе женщины. Их согнали в огороженный загон у подножия горы, полный вязанок хвороста и дров. Среди них были и солдаты гарнизона Монсегюра. Они тоже сгорели, не пожелав расстаться со своими сеньорами и друзьями. Когда мне было тридцать лет, я ездил на то место. Там у меня возникло странное ощущение: мне казалось, что меня окружают непорочные души. Я заночевал среди руин крепости.
После этих слов в комнате повисло глубокое молчание. На глазах Анжелины стояли слезы. Октавия смертельно побледнела. Урсула прошептала:
— А сокровища, Жан? Расскажи им о сокровищах!
— О, это легенда! О руинах Монсегюра известно много легенд. Одни утверждают, будто катары спрятали золото и серебро в пещерах на склоне горы, другие говорят, что в замке находился Грааль, — священная чаша, в которую пролилась кровь Христова. Когда мы с Адриеной были детьми, то мечтали убежать из дому, чтобы отыскать эти знаменитые сокровища.
— О, в самом деле! — воскликнула Анжелина. — Мама мне рассказывала, что в одно воскресное утро вы даже пустились в дорогу, но около перевала Пор дедушка Антуан догнал вас на осле. Тогда он задал вам хорошую порку!
Слова Анжелины разрядили обстановку. Октавия негромко рассмеялась, ее примеру последовала Урсула. Но Жан Бонзон сердито нахмурил брови.
— Я надеюсь, что когда-нибудь люди воздадут должное катарам, — продолжил он. — Их крепости превратились в груды камней, отданных во власть ветров, солнца и дождей. Кое-где еще возвышаются участки стен и башен. Но там хозяйничают гадюки, вороны, мелкие лесные звери. Я знаю названия замков, которые еще не до конца разрушились: Рокфиксад недалеко от Фуа, Пюивер в краю Од, Керебюс, Пюилоран…
Дядюшка Жан замолчал, положив руки на стол. Женщины едва осмеливались дышать.
— Я не думаю, что Господь одобрил эту резню, — неожиданно сказала Октавия. — Только не милосердный Господь, которому я молюсь по утрам и вечерам.
— Да, возможно, — проворчал Жан. — Однако ваш милосердный Господь не пощадил ваш край. Анжелина сказала мне, что вы и ваша госпожа приехали из Лозера.
— Если вы говорите о холере, то это бедствие разразилось во многих странах Европы, а не только во Франции, — прошептала служанка.
— А Зверь? — сурово спросил Жан.
— Зверь! Прошу вас, не надо о нем говорить! Это, несомненно, дело рук дьявола.
