Существовали здесь, судя по изобилию ребятишек, которые копошились в пыли перед избами, не так уж просторно: поэтому оставалось благодарить судьбу, что нам выделили особый кров и даже отдельную отхожую будку. Я так понял, что после смерти хозяина его изба должна сколько-нибудь отстояться: об этом невольном отдыхе пели застуженные серые брёвна, когда наш спутник растопил печь с широким зевом. Потом он вышел, вернулся, притащив пару матрасов – старинных, полосатых – и одеяла. Под голову, очевидно, предполагалось класть рюкзаки.
– Старший хозяин говорит, что еда нужна только одному из вас и, может статься, девице, – объявил он напоследок. – Завтра он придёт говорить и выделит вам долю, а пока пользуйтесь своим.
И со всей вежливостью удалился.
– Сурово, – проговорил я.
– Ничего, такое ведь ожидалось, – утешил меня Хельм. – Разве что наша девочка…
Мы беседовали открыто, но так, чтобы и самим понимать, что к чему, и другим не давать лишних знаний. Также мы убедились, что завесой громких слов куда легче маскировать мысли. Во всяком случае, те, что вылетают наружу: внутренние монологи сумра еще никому не удавалось засечь.
Когда молодой пророк лишь посмотрел на Абсаль, я уже понял почти всё – кроме самого главного. Что он, как и я сам, не был генетическим вампиром – лишь происходил из их рода. К тому времени практически все подобные гены были «выбиты» – путём операций на зародышевых клетках и прямого убийства носителей скрытого зла. Врачи ведь знали о рецессивных генах вампиризма еще до того, как отдельные вспышки недуга переросли в пандемию, и всё же возглавили преследование потенциальных сумров. Лучше умереть, чем стать вампиром: так они решили за всё человечество, и этот заговор медиков был для них важнейшим дополнением к клятве Гиппократа.
И еще я понял, что прадед с самого рождения пытался помочь гениальному правнуку и спасти его от преследований и ранней смерти. Что изгой и отверженный часто стремится стать благодетелем для тех, кто его гнал, но на самых высотах почёта всегда остается прежним парией. Ни одна девушка на выданье не пожелала бы выйти за Белого по доброй воле, а насиловать ему не позволяла гордость. Да и не нужна была ему одна из многих, вот в чем дело. Только такая, чтобы из ряда вон.
– Хельм, я понял. Мы смотрим их, потому что в самом начале они захотели посмотреть нас.
«Смотреть» тут означало «ловить и поймать». Он понял.
– Им самим любопытно, что за диковинка произросла из наших глин, – ответил он, располагаясь у печной дверцы на корточках и подкидывая полешки. – Вот пускай и любуются всласть на ту Лилит.
А я… Я с какой-то надеждой вспоминал, как Абсаль рассуждала о своём внутреннем женском устройстве.
– Брось. Так сразу ни он на приступ не пойдёт, ни она отбивать атаки не примется, – негромко сказал Хельм. – Порядочные оба аж досмерти. Невеста ведь – сакральный статус. До самой первой ночи должна быть не нарушена – ребенок, зачатый девой, именно это и значит.
Интересно, как тут сватовство проходит и обручение… Что то не верилось мне в здешнюю патриархальность.
– Я думаю, отцу дадут обсудить эти вопросы с дочерью, – наконец ответил я с некоторым нажимом.
Оба мы знали, что Хельм всегда пытался до меня донести: лишь то становится твоим по праву, на что ты это право заявляешь. Ни Бет, ни Мария, ни теперь Абсаль не видели от меня ничего, кроме уклонений от ожидаемого. Даже мой сын произошёл скорее по воле высших сил.
– Ты как, Анди, пить или там есть не желаешь? – спросил он в ответ. – Я пока тоже. Подзаточить мой цвайхандер, что ли, – он пока всем хорош, но лишняя ласка еще никому не мешала.
Обнажил свой меч, что стоял у стены, достал из заплечного мешка точило и принялся оглаживать лезвия по очереди.
Мы, сумры, ничего не делаем зря. Всякое лыко в строку, ни один намёк не напрасен, и любое деяние ведёт за собой десяток последствий.
Только я один здесь понимал, что старинный палаческий меч откован из «живого железа», то есть такого, которому принесли жертву. Причем не однажды: мастер резал себе руку и лил свою кровь в расплав, когда слиток, заготовку для клинка, проковывали, супруга мастера или другая женщина из его семьи должна была брызнуть на нее молоком из грудей, остроту же проверяли на разбойнике, пленнике или казнимом. Такой меч продолжал насыщаться всю дальнейшую жизнь, пока не преодолевал некий опасный предел…
И, как не однажды намекал Хельмут, этот предел был давно пройден.
– Они похожи, – проговорил мой друг сквозь яростный визг точильного камня. – Лейтэ и Дженгиль. Это сходство – самое главное в парне. Бьюсь о заклад – таким его предок сотворил.
– А-а, – промямлил я безразлично. На самом деле тут как раз и началось самое интересное.
– Устал я, – внезапно проговорил Хельм. – Ты не сменишь? Такая работа тебе легко должна даваться.
Я перенял у него из рук оба предмета и коснулся одни другого. Священнодействие…
Вот именно.
