Филомена покраснела и тут же резко побледнела, словно воспоминания о пожаре заставили ее кожу вспыхнуть от воображаемого пламени.
— Когда начался пожар, я начищала трубы органа на балконе церкви Девы Марии Ангельской. Это ужасно трудная работа. У органа тысяча четыреста двадцать две трубы, двадцать регистров и тридцать рядов труб, и все это очень трудно вычистить, но мать Инносента назначила мне послушание — дважды в год полировать инструмент! Только представьте себе это! Я считала, что мать Инносента меня за что-то наказывает, хотя и не могла припомнить, что такого сделала, чтобы вызвать ее недовольство.
Эванджелина поняла, что Филомену одолела неутешная обида. Вместо того чтобы прервать ее, она сложила руки на коленях и приготовилась слушать, считая это епитимьей за то, что пропустила утром поклонение.
— Я уверена, вы не сделали ничего, что могло бы вызвать недовольство, — сказала Эванджелина.
— Я услышала необычную суматоху, — продолжала Филомена, словно не заметив поддержки Эванджелины, — и подошла к большому круглому окну позади хоров. Если вам приходилось начищать орган или участвовать в нашем хоре, вы должны знать, что из круглого окна виден центральный внутренний двор. В то утро во дворе собрались сотни сестер. Почти сразу я заметила дым и огонь на четвертом этаже. С балкона я ясно видела все, что творилось внизу, но понятия не имела, что происходило на других этажах монастыря. Позже я узнала, что повреждения были огромными. Мы потеряли все.
— Ужасно, — сказала Эванджелина, подавляя желание спросить, при чем здесь нападение нефилимов.
— Это действительно ужасно, — подтвердила Филомена. — Но я еще не все сказала. Мать Перпетуя заставила меня молчать об этом, но теперь я скажу. Сестру Инносенту убили. Убили.
— Что вы имеете в виду? — спросила Эванджелина, пытаясь понять, насколько серьезно обвинение Филомены.
Всего несколько часов назад она узнала, что ее мать погибла от рук этих существ, а теперь получается, что то же самое произошло с Инносентой. Внезапно Сент-Роуз показался ей самым опасным местом, куда отец мог привезти ее.
— С хоров я услышала, как хлопнула, закрываясь, деревянная дверь. Через секунду внизу появилась мать Инносента. Я видела, как она спешит через центральный проход церкви в сопровождении сестер — двух послушниц и двух принявших обет. По-видимому, они направлялись в часовню Поклонения, чтобы молиться. В этом была вся Инносента. Молитва была для нее не просто обрядом или ритуалом, а решением всего несовершенного в этом мире. Она так верила в силу молитвы, что, видимо, полагала, будто сможет остановить ею огонь.
Филомена вздохнула, сняла очки и протерла их свежим белым носовым платком. Нацепив чистые очки на нос, она оценивающе взглянула на Эванджелину, словно прикидывая, стоит ли рассказывать дальше, и продолжила:
— Внезапно из боковых приделов выступили две огромные фигуры. Они были необычайно высокими, широкоплечими и костлявыми. Даже на расстоянии было видно, что их вьющиеся локоны и белая кожа испускают мягкое сияние. У них были большие синие глаза, высокие скулы и пухлые розовые губы. Существа были одеты в брюки и дождевики — наряд джентльменов. Внешне они не отличались от банкиров или адвокатов. У меня мелькнула мысль, что это могут быть братья ордена Святого Креста, но они в то время носили тонзуры и коричневые одежды и не ходили в мирском. Я не могла понять, что это за создания. Теперь я знаю, что их называют «гибборимы». Они принадлежат к военной касте нефилимов. Это жестокие, кровожадные, бесчувственные существа, чей род — я имею в виду, со стороны ангелов — восходит к великому воителю архангелу Михаилу. Такое благородное происхождение этих жутких созданий объясняет их необычную красоту. Оглядываясь назад и зная теперь, кто они такие, я понимаю, что их красота была страшным проявлением зла, холодным и дьявольским очарованием, которое помогало им причинять больше вреда. Они были физически совершенны, но это совершенство не от Бога — пустая, мертвая красота. Возможно, Ева нашла ту же красоту в змее-искусителе. Их присутствие в церкви казалось абсолютно неестественным. Должна признаться — они застали меня врасплох.
Филомена снова достала из кармана носовой платок, развернула и прижала ко лбу, вытирая пот.
— С хоров все было очень хорошо видно. Существа выступили из тени в яркий свет нефа. Витражные окна искрились под солнцем, как всегда в полдень, и цветные лучи сияли на их бледной коже. При виде их у матери Инносенты перехватило дыхание. Оперевшись о спинку скамьи, она спросила, что им нужно. По ее голосу я поняла, что она их узнала. Может быть, даже ждала.
— Но может, она совсем не ждала их, — сказала Эванджелина, озадаченная тем, что Филомена описывает эту ужасную катастрофу как предопределение. — Она предупредила бы остальных.
