Квартира была просторной, со старинной мебелью. Каждый предмет казался одновременно сокровищем и чем-то забытым, будто обстановка кропотливо подбиралась так, чтобы не обращать на нее внимания. Эванджелина села на диван, подушки еще хранили тепло собак. В мраморном камине горел небольшой, но жаркий огонь. На лакированном журнальном столике в стиле чиппендейл стояла хрустальная ваза с леденцами. Кроме аккуратно сложенной «Санди таймс» на краю стола, ничто не указывало на то, что в комнату входили в течение последних пятидесяти лет. На каминной доске Эванджелина заметила цветную литографию в рамке. Это был портрет женщины, полной и розовощекой, похожей на насторожившуюся птицу. Эванджелина сразу же поняла, что это миссис Эбигейл Рокфеллер.
Элистер Кэрролл возвратился без собак. У него были короткие, тщательно подстриженные седые волосы. Одет он был в коричневые вельветовые брюки и твидовый пиджак.
— Простите моих девочек, — сказал он, усаживаясь в кресло у огня. — Они не привыкли к обществу. У нас почти не бывает гостей. Увидев вас, они чуть с ума не сошли от радости.
Он обхватил руками колено.
— Ну, довольно об этом, — сказал он. — Вы пришли ко мне не за любезностями.
— Может быть, вы расскажете, почему мы здесь, — попросил Бруно, присоединяясь к Эванджелине на диване, и положил на столик открытку миссис Рокфеллер. — Тут нет пояснений, только ваше имя и название «Музей современного искусства».
Элистер Кэрролл надел очки. Взяв конверт, он осмотрел его вблизи.
— Эбби писала это при мне, — сказал он. — Но у вас только одна открытка. Где остальные?
— Нас шестеро, мы работаем вместе, — пояснила Эванджелина. — Мы разделились на группы, чтобы сэкономить время. У моей бабушки два конверта.
— Скажите, — спросил Элистер, — вашу бабушку зовут Селестин Клошетт?
Эванджелина изумилась, услышав имя Селестины, особенно от человека, который никак не мог знать ее.
— Нет, — ответила она. — Селестин Клошетт умерла.
— Очень печально слышать, — сказал Элистер и расстроенно покачал головой. — И еще мне жаль, что лиру ищут разные люди. Эбби дала совершенно четкие указания, чтобы лиру получил один человек — либо мать Инносента, либо, если время будет упущено, женщина по имени Селестин Клошетт. Я хорошо помню это — я помогал миссис Рокфеллер в этом вопросе, и именно я привез эту открытку в монастырь Сент-Роуз.
— Но я думал, миссис Рокфеллер была неизменной владелицей лиры, — сказал Бруно.
— О нет, — покачал головой Элистер. — Миссис Рокфеллер и мать Инносента договорились, когда вернут объекты под наше попечение, — Эбби не собиралась всю жизнь нести за них ответственность. Она намеревалась вернуть их, как только почувствует, что это безопасно, а именно в конце войны. Мы понимали, что Инносента или, если потребуется, Селестин Клошетт позаботятся о конвертах, а когда придет время, четко последуют содержащимся в них инструкциям. Это было необходимо, чтобы гарантировать безопасность объектов и безопасность человека, участвующего в возвращении.
Бруно и Эванджелина переглянулись. Эванджелина была уверена, что сестра Селестина ничего не знала об этих инструкциях.
— Мы не получали никаких особых указаний, — проговорил Бруно. — Только открытку, которая привела нас сюда.
— Возможно, Инносента не успела передать информацию до своей смерти, — предположила Эванджелина. — Я уверена, Селестина выполнила бы пожелания миссис Рокфеллер, если бы знала о них.
— Понятно, — кивнул Элистер, — вижу, планы оказались нарушены. Миссис Рокфеллер считала, что Селестин Клошетт уедет из монастыря и вернется в Европу. Я помню, что мисс Клошетт была там временным гостем.
— Она бы не смогла уехать, — сказала Эванджелина, вспомнив, какой слабой и больной была Селестина в последние дни жизни.
Элистер Кэрролл прикрыл глаза, словно обдумывая, как лучше поступить. Затем решительно поднялся с места и сказал:
— Что ж, делать нечего, надо продолжать. Пожалуйста, идемте со мной. Я хочу показать вам, какой у меня великолепный вид из окна.
Они подошли вслед за Элистером к стене с большими круглыми окнами, теми самыми, которые Эванджелина заметила еще с улицы. Внизу распростерся Музей современного искусства. Эванджелина прижала ладони к медной раме. Прямо под окнами, аккуратный и ухоженный, лежал знаменитый Сад скульптур. Его прямоугольный пол был облицован серым мрамором. В центре сада поблескивал обсидианом узкий бассейн. Там, где на мраморные плиты попадал снег, они из серых становились фиолетовыми.
