— Такой романтизм нормален для твоего возраста, но я не собираюсь быть твоим учителем во взрослой жизни, и в отношениях. Набивай, пожалуйста, шишки при помощи кого-нибудь другого. Взгляни на мир трезво. И, кстати, о переписках — не нужно писать мне всякие любовные послания, они ненароком могут попасть на стол твоему начальнику. — Саид по-отечески взглянул ей в глаза. Бровь его предупреждающе поднялась в немом вопросе, достаточно ли четко Мила его поняла. Затем он демонстративно посмотрел на часы, дав понять, что обеденное время подходит к концу, кивнул ей и двинулся к выходу. У кассы он расплатился за них обоих и, не оборачиваясь, вышел вон. Саид не видел как из глаз онемевшей от стыда и боли девушки потоком лились слезы.
После того как царю Оройсу раскрылась предательская сущность собственного младшего сына он прибывал в ярости. С публичным судом и казнью он задерживаться не собирался, так как нужно было положить конец всяким слухам и разнородным настроениям в войске. В глубине души Оройс торопился покарать сына потому, что боялся: неистовая ярость правителя уступит место отеческой жалости. Все знали, что если к Арану Оройс относился как к наследнику Албанского государства, то Зобер был его гордостью. Оройс всегда восхищался младшим сыном, который, по его мнению, был самым сильным, самым красивым и самым умным государственным мужем среди всех полководцев, что уж говорить о простых людях. И вот эта гордость за сына оказалась растоптана самим же Зобером. Его плоть от плоти, кровь от крови, родной отпрыск решил погубить все древнее государство, а заодно и его правителя — собственного отца. Все эти думы с молниеносеной скоростью вертелись в голове Оройса, поэтому публичный суд он назначил на полдень следующего же дня. На самом высоком холме, под самое пекло скованный и полураздетый будет посажен Зобер, а Касис будет председательствовать на этом своеобразном суде. Сам Оройс судить не решился, так как всей его ненависти не хватило бы, чтобы приговорить собственного сына к единственно возможному и всеми ожидаемому наказанию — смертной казни. Оройс даже боялся задуматься о том, какой вид казни предпочтут все эти военные, некогда ходившие под начальством самого Зобера. Еще предстояло узнать основных заговорщиков, тех, кто непосредственно помогал Зоберу, и чьими руками творились ухищренные предательства. Уж их то Оройс не пощадит и заставит ответить всех, кто хоть немного причастен к этому гнусному заговору. Самый близкий помощник Зобера, который не мог быть не причастен к его делам, а также постовой, дежуривший вчера вблизи шатра амазонок и донесший на Кирна, уже были посажены в грязный ров, ожидая своей участи.
Мужики уже вовсю работали и устанавливали вокруг холма навесы. Чуть выше других должны были сидеть царь со своими приближенными. Многие придут поглазеть на то, что должно произойти сегодня днем.
— А что же эти женщины, где они-то сидеть будут? — спрашивал один худощавый работник у другого помоложе. Они устанавливали царский шатер, и по рукам со вздутыми венами у мужика катился пот градом.
— Женщины, они и есть женщины. Отказались от того, чтобы видеть как кому-то брюхо распорют, да из палатки своей вон ни шагу ни ступили.
— Не думаю, что эти похожи на обычных. Они сами кому хочешь брюхо распорют. Особенно та, что повыше да постарше. Она даже своей толстой косой кого-хочешь удавит. — и мужики разразились громким гортанным смехом.
К тому времени, как царь Оройс появился на холме, весь лагерь собрался вокруг, и люди с трепетом воззрились на своего правителя. Один из столпов, на который опиралась его власть, пошатнулся и оказался гремучей змеей, собравшейся ужалить человека, под сенью которого она жила все это время.
Все ждали, что же будет дальше. Царь приказал привести заключенного, а сам тем временем уселся со своим окружением под шатром. Оройс должен был присутствовать на суде, и утвердить приговор. Но смотреть, как казнят его сына, он не собирался.
Прошло уже довольно много времени, а воины все не возвращались. Перешептывания в толпе перешли в громкий гул. И вот все наконец увидели вернувшихся воинов. Все разговоры мигом стихли, а потом разразились с новой силой, так как заключенного рядом со стражниками не было.
Царю доложили, что в палатке Зобера не оказалось, а воинам, сторожившим его кто-то перерезал горло. Путы в палатке были разорваны, а конь принца исчез вместе с ним. Оройс впал в ярость. Зобер сбежал и кто-то помог ему в этом. Не мог же Оройс казнить всех и каждого, кто охранял в этот день подступы к лагерю и кто не помешал предателю бежать. Но уже через некоторое время стало известно, что двадцать постовых были найдены мертвыми с перерезанным горлом. Беда была еще в том, что постовые эти были в четырех разных направлениях и определить, куда бежал Зобер со своим сообщниками, было сложно. В лагере разгорелась паника. Внутри их войска были враги, от котрых можно ожидать всего, и они достаточно сильны, чтобы убить постовых не оставив ни единого следа.
