Ангелотворец полностью

«Свинья и поэт» не бог весть какой паб. Пара столиков да жалкий музыкальный автомат, который сломался задолго до того, как Эди достала из сумочки одну из булавок, нацепила ее на два нижних контакта вилки и воткнула ее обратно в розетку, отчего немедленно произошло короткое замыкание и помещение наполнилось резким запахом паленого пластика. Укромный закуток частично погрузился в темноту, неплохо скрывающую убогость и дешевизну заведения.

Прежний хозяин бара, ирландец, умудрялся вдыхать в него жизнь одним своим присутствием. То был пузатый, бесконечно вульгарный человечек, питавший слабость к дородным женщинам. Он переехал, по-видимому, в Эксетер, и больше его не видели. После его отъезда из заведения понемногу улетучилась вся поэзия, осталось одно свинство. Поэтому комнатушку над баром Эди сдали легко, недорого и без лишних вопросов.

Эди подводит итоги. Согласно давно принятому решению, она никогда не убивает бездумно. Пусть учиненная ею расправа была сколь угодно непредвиденной, ни одна смерть не должна остаться незамеченной, тем более, если к этой смерти приложила руку Эди Банистер. Могущество, происходящее от знания многих способов уничтожения человеческой жизни, – и могущество, обретаемое тобой, когда ты обрываешь чью-то жизнь, – необходимо уравновесить трезвым, почтительным осознанием смысла и последствий содеянного.

Потягивая ром с колой, Эди неспешно размышляет, могла ли она поступить иначе, после чего сознает небессмысленность существования Биглендри et fils [12] и чудовищность своего поступка. Убитые – при всей их отвратительности, злокозненности, продажности, – были людьми, и, стало быть, удивительными, необычайно сложными созданиями. Возможно, они умели по-своему любить. Да, они наемники и неотесанные мужланы – при этом чьи-то отцы и сыновья. Будет ли рыдать, проклиная убийцу, безутешная миссис Биглендри? Конечно, будет. Профессия мужа ничуть не умаляет ее горя и ужаса, как не умаляет осиротелости ее сына и страданий дочери, когда им начнут объяснять, что вообще-то Биглендри получил по заслугам.

Ох, будь я моложе, думает Эди. Или будь у меня союзники. Или имей я возможность все обдумать и спланировать заранее… Она вновь прокручивает в голове случившееся. Убила двоих, одного пощадила. Так себе арифметика – однако могло быть и хуже. А могло быть и лучше, корова ты старая.

Что ж, выпьем за нерадивых покойных, павших жертвами собственной некомпетентности и моего профессионализма. Выпьем за извечную привычку человека к выживанию. Простите, миссис Биглендри и маленькие биглендрята. Мне искренне жаль. Если бы я могла их вернуть – куда-нибудь подальше от себя, сопроводив крепким пинком по яйцам для острастки, – поверьте, я так и поступила бы. Никто не порочен настолько, чтобы заслуживать смерти.

Давным-давно, в далеких краях Эди Банистер однажды сказали, что человеческая душа способна безошибочно определить собственную ценность, если отразится в слоновьем оке. Эди гадает, нельзя ли сейчас поехать в лондонский зоосад и каким-то образом подобраться к слону. В последнее время ее очень волнует вопрос собственной ценности. Она чувствует подступающий холод, знакомый ей не понаслышке, – только на сей раз от него веет зловещей неотвратимостью. На этом основании миссис Крабб (которую она недолюбливает) недавно предположила, что Эди – немножко ясновидящая. Эди в ответ подумала, что человек, разменявший девятый десяток и не ощущающий при этом приближения смерти, – круглый идиот.

Последний танец. Пусть его запомнят надолго.

Эди поднимает стакан за погибших и к немалому замешательству всех вокруг – своему собственному не в последнюю очередь, – прямо там, в темном углу бара «Свинья и поэт», заливается горючими слезами. Затем, мало-помалу (и во многом стараниями влажного вонючего носа, которым сопит у нее на груди Бастион, вылезший из сумки для оказания неотложной помощи хозяйке) она берет себя в руки и становится прежней, разве что чуть постаревшей и с чуть покрасневшими глазами.

Столько лет. Черт подери.

«Девушкам, желающим служить отечеству, необходимы обувь без каблуков и скромное нижнее белье».

Именно слова «нижнее белье» выдергивают Эди Банистер из сладкой полудремы, в которую она всегда погружалась во время ежеутренних наставлений мисс Томас. Учителя школы имени леди Грейвли крайне редко говорят о нижнем белье, да и упоминание обуви без каблуков поражает не меньше, ведь любая другая здесь строго запрещена. Что же до существования «нескромного» белья, на которое тонко намекает фраза, то Эди просто не может поверить своим нежным юным ушам. Ясно одно: мисс Томас не сама писала памятку, которую сейчас читает, и дело крайне серьезное, поскольку этой информационной контрабанде все же выделили место между графиком дежурств и завершающей молитвой.