И едва
Вторую ночь в тюрьме шли обыски.
Искали в основном телефоны. Главари боевых группировок ХАМАСа и ФАТХа приказы на убийство отдавали из своих камер и потому с невероятной изобретательностью пытались заполучить мобильную связь. Их жёны, принося на свидание малых детей, прятали в подгузниках крошечные мобильники. Папаша сажал на колени младенца и незаметно извлекал драгоценный для дела борьбы палестинского народа предмет.
Нынешний обыск, внеплановый, был вызван позавчерашним скандалом на всю страну: член Кнессета, лидер арабской партии, пользуясь парламентской неприкосновенностью, пронёс на себе в тюрьму ни много ни мало сорок таких крошек-мобилушек. Обвязался ими, как шахид – взрывчаткой. Он шёл встречаться с главарём ХАМАСа.
Генерал Мизрахи пребывал в ярости. Ему до пенсии оставалось года три-четыре, а тут такой скандал, такое ЧП: ненавистная пресса наглеет, говнюки в Кнессете рвутся на трибуну, каждый норовит дать интервью…
В четвёртом блоке обыск шёл полным ходом. Генерал Мизрахи сидел на своём любимом стуле, крепком и широком, с удобной спинкой. Если бы, неважно кто – судьба, небеса, министр юстиции или сам дьявол – дал отмашку закончить этот, как называл это сам генерал, «великий трах», – то, не сходя со стула, генерал уронил бы голову на грудь и захрапел на всё отделение, а может, и на всю тюрьму. И благородное эхо, ютящееся в старых каменных стенах, подхватило бы и разнесло по коридорам эти мирные звуки.
– А, док, привет…
– Можно вопрос, мон женераль?
– А ты способен хотя бы сейчас говорить по-человечески?
– Конечно. Интересуюсь, сколько ещё продлится этот грёбаный бардак.
– Шесть камер осталось, значит, до утра.
– Да что вы ищете-то?
– Как что? Телефон!
– А если я найду телефон в течение минуты?
– Серьёзно? – генерал поднял голову и с интересом уставился на дока: – Каким образом?
– Прищемлю одному из этих яйца. Дверью.
Начальник оторопел, похмыкал…
– Ну, знаешь, – сказал и головой покрутил. – Я думал, мы, марокканцы, дикие, но у вас, русских, просто мамы нет!
Присев на корточки перед стулом генерала Мизрахи, доктор Бугров без малейшего интереса смотрел, как ребята проверяют снятый унитаз.
– А ты чего пришёл? – вдруг спросил генерал, по-прежнему хмуро глядя на рутинные действия охраны.
Аристарх помолчал и сказал:
– Тот парень, который машину тебе моет…
– А что – он? Плохо моет?
– Да нет, моет как раз хорошо. Он ведь выходит в отпуски, правда?
– Слушай, колючка в дырке. Я сто раз повторял: с заключёнными нужно работать не только кнутом, но и пряником. Вот у Анвара Сулеймани шесть пожизненных. Он хорошо себя вёл, сдал сообщников, и я снизил ему срок до пяти пожизненных.
Это была знаменитая хохма генерала, и он довольно улыбнулся. Доктор Бугров не улыбнулся в ответ.
– Так выходит он из тюрьмы или не выходит?
– Он образцовый заключённый, комиссия по отпускам одобрила его выходы. Что ты хочешь, говори?
Доктор Бугров поднялся, склонился к самому уху генерала, толстому и кудрявому, и тихо проговорил:
– На всякий случай: сверь даты его отпусков.
– Зачем? – встревоженно, в недоумении спросил генерал. Спать ему почему-то сразу расхотелось. – Проклятый док! С чем сверить, говори толком!
– …с датами, когда отстреливали судей.
Он легко кивнул Реувену, командиру отделения (они приятельствовали и по вторникам играли в теннис), и пошёл на выход мимо ряда железных дверей. Перед тем как выйти, обернулся: вскочив со стула, генерал Мизрахи уже звонил по телефону.
