Ангельский рожок полностью

По сообщению газеты «Гаарец», переговоры между Управлением тюрем и заключёнными (большинство из них – активисты боевых палестинских группировок) – провалились. Как утверждают заключённые, большая часть их требований к Управлению тюрем имела гуманитарный характер: заключённые требуют «полноценного лечения», прекращения ночных обысков в камерах, увеличения времени прогулок во дворе и разрешения фотографироваться с близкими во время свиданий. Один из главных пунктов в списке требований ХАМАСа к руководству тюрьмы – установить в том или ином блоке общественные таксофоны.

Как заявил в интервью корреспонденту газеты «Гаарец» Али Мансур Кадура, председатель «Объединения палестинских заключённых», «для удовлетворения этих требований не нужны стратегические решения силовых ведомств, поэтому действия Управления тюрем можно расценить как преследование и дискриминацию». По словам Кадура, если ситуация не улучшится, лидеры заключённых рассмотрят вопрос о распространении акций протеста на другие тюрьмы. Ранее на этой неделе стало известно, что заключённые ХАМАСа угрожают объявить голодовку после перевода десятков из них в тот блок тюрьмы «Маханэ Нимрод», где установлены глушители сигнала мобильных телефонов.

Управление тюрем пока никак не комментировало претензии заключённых».

Он привык к опасности.

За годы его пребывания в мире насилия, постоянных угроз и риска ему доводилось ощущать острейшие мгновения страха. Был долгий период (в самом начале), когда по нескольку раз в день, прежде чем сесть в свою машину, он зеркалом на длинной палке проверял днище автомобиля.

Самый длинный отпуск (целых три недели!) он получил от генерала Мизрахи после того, как на дверь его квартиры была привешена граната. Она не взорвалась, так бывает, – но глухой негромкий стук, сопровождавший её прыжки вниз по ступеням лестницы, долго его преследовал. Он вскакивал среди ночи и, схватив пистолет, босиком летел к входной двери; затем часами стоял, приникнув к глазку: стерёг движение невидимого врага.

Однажды, не разрешив заключённому гулять во дворе голым по пояс, он услышал от этого пожилого и на вид простоватого мирного дядьки: «Поостерегись, доктор. Мои люди всюду тебя достанут». Со смешком рассказав это Арону-грузину, в ответ услышал вполне серьёзное: «Ну всё, доктор Бугров. Теперь я в твою машину не сяду. – (Арон жил неподалёку, и доктор, бывало, подбрасывал его до дому, если совпадало время дежурств.) – Это же Йосэф Багри, крутой авторитет. Весь юг в кулаке держит».

«Выпиши наркотики, доктор, – говорили ему с доброжелательной усмешкой. – Что ж ты несговорчивый такой. Мы ж знаем, где ты живёшь».

Поразительным было то, что заключённые, насельцы перевёрнутого мира, и в самом деле знали всё о тюремном персонале: состав семьи, адреса и телефоны, обстоятельства разводов и браков. Великая праздность, сопровождавшая великую несвободу, обостряла слух, память, разжигала любопытство, заставляла наблюдать и запасаться сведениями впрок – авось пригодится. И пригождалось!

По-настоящему его прошиб холодный пот, когда на очередном утреннем приёме, отказав заключённому в идиотском требовании какой-то немедленной высокоточной и дорогостоящей проверки (голова болит, живот болит, пятка болит, нос болит…), он услышал: «У тебя ведь три дочки, а, доктор? И все три такие рыженькие… а старшенькой тринадцать, да?» Побелев от бешенства и страха, он заставил себя не поднять головы и даже не взглянуть в сторону ублюдка, – и услышал милейшее: «Да не, эт я просто, разговор поддержать… У меня внучка тоже рыженькая».

Это было впервые, когда, прометавшись две ночи без единой минуты забытья, на третью он принял хорошую дозу снотворного.