– Постой, – сказал он, подошёл, проверил, что лифт пустой, и обнял её, поцеловал в щёку. – Помни: ругатели идут пешком!
– А ты? Ты помнишь, как на бат-мицве[10]сказал мне: «моя дорогая девочка»?
– На бат-мицве тебе все это говорили.
– Нет! Ты сказал только мне, а им не сказал!
«Они» – это были сёстры несносные.
Он нажал на кнопку, двери лифта снова разъехались, она вошла внутрь…
– Отзвони, когда благополучно доберёшься, – сказал, придерживая двери.
– Госссподи!
Уехала, не отзвонила…
Он никогда больше её не обнимал.
Вот кто всегда резал правду-матку – Эдочка! Вот уж кто никогда его не жалел. «Откуда я знаю, что за тип, – отмахнулась от его въедливых вопросов о грядущем бракосочетании старшей дочери. – Жених и жених, посмотрим, что будет». – «Да, но кто он, из какой семьи, чем занимается?»
Она перестала вынимать посуду из мойки, выпрямилась – маленькая, пополневшая за последние годы, замечательная подруга, – сурово на него воззрилась: «Бугров, как это ты умудрился остаться незыблемым тираном и собственником, ни на капельку не изменившись! Время сейчас другое, понимаешь?! И что, ты можешь ей диктовать или лезть со своими старческими вопросами? Нам сказано: он из Нью-Йорка, программист, нормальный. Семья – нормальная. Работа – нормальная. – Она вздохнула, потянулась за кухонным полотенцем, вытерла руки. – Говорю тебе, что услышала, а остальное увидим сами тридцатого мая. И не смей соваться с руководящими указаниями!» Она поставила чашки на полку – одна в одну, пирамидкой. Снова к нему развернулась: «Взял бы да женился… Вполне можешь ещё своего родить и трястись над ним как ненормальный. Не маши на меня своей докторской лапой! Где та искусствоведка, Этель, манерная такая, ни словечка в простоте; всё повторяла, что твои глаза – «венецианская синь»? Или вот эта, последняя дамочка… Каро её звали, да? По-моему, вполне вменяемая была девица, и в детородном возрасте. Куда ты их всех сплавляешь? В море топишь, что ли, как котят?»
Каро… да, привязчивая, хорошая была. Почему – была? Она и есть – ну не топит же он их в море, побойся бога, Эдочка. Они сами уходят, уходят, отчаявшись, убедившись, что «свято место» давно у него превратилось в место Лобное, и не осталось там ни одного пятачка, не залитого кровью.
В прошлом Каро была, вероятно, Кариной – её армянская родословная тянулась почему-то из Ташкента. Приличная состоятельная семья, мама – учительница музыки, папа – какой-то патентовик. Всё это было прекрасно, потому что не имело никакого отношения к его жизни, памяти и душе. Каро была похожа на своё имя – невысокая, полненькая, колечки крепких чёрных кудрей жили своей бесшабашной жизнью, жгучий язык не оставлял в покое ни одну, кажется, часть его тела. Своей энергией она умудрилась даже вымести на время из его снов длинноногую девочку, что выбегала и выбегала навстречу ему из рябинового клина; во всяком случае, совсем не каждое его пробуждение заканчивалось муторным стоном.
