Нельзя было допускать, чтобы от волнующих воспоминаний снова поднялось давление. Чёрт, и как это дети отпустили его одного за границу в таком состоянии, с явно выраженной депрессией!
– У вас совсем нет акцента.
– Да что вы, – отмахнулся тот. – Какой акцент, я ведь советский парнишка. Советский кореец. Из кавказских, может, вы слыхали, – кавказских корейцев.
– Да-да, конечно, и не только слыхал, но и был знаком…
Вдруг покатила в памяти тропинка, по которой он добирался на станцию Каменово, – тропинка, что наматывалась на переднее колесо «Орлёнка» и вела, вела до самого дома, где снимал комнату, вернее, угол… Заалел меж соснами просторный закат, вечерняя прохлада летних сумерек принесла запахи пыли, хвои, креозота, терпкий запах лавандовых кустов по сторонам дороги… Что-то смутно родное вспомнилось, от чего сжалось сердце, что жило в благодарной памяти все эти годы: узкие «индейские» глаза на смуглом гладком лице… Что-то неслось на него неотменимое, болевое, как тогда, с Зови-меня-Гинзбургом в питерской коммуналке.
– …просто в начале войны моя семья бежала аж до Костромской области. Я там и родился, так что…
– …в Нерехте… – пробормотал доктор, не сводя взгляда с седых усов, с седых бровей над узкими «индейскими» глазами пожилого господина из Цюриха.
Тот удивлённо приподнял голову:
– А вы откуда знаете, доктор?
– …а потом семья собралась и уехала в какой-то посёлок на Чёрном море, да, Володя? – проговорил он. – Станция Каменово… Днём – скудные заработки на торфоразработках, а вечера заняты сущей морокой: пятилетним пацаном, который прилепился к тебе и, как по часам, прикатывал на «Орлёнке». Пацаном, которого ты учил грамоте и красивому почерку. И который страшно горевал, когда ты уехал, Володя Пу-И…
– Ё-моё! – совсем по-русски проговорил тот, поднялся и сел на кушетке. – Братишка! Ё-моё, братишка!
Они схватили друг друга за руки, как борцы – за бицепсы.
– Нет-нет, лежи! Ты сейчас пациент с высоким давлением…
Володя откинул голову на подушку, всё повторяя и повторяя своё «ё-моё… ё-моё!».
Встреча была удивительной, конечно, и очень трогательной – кто мог предположить, что когда-то в жизни они увидятся и, главное, разговорятся, а могли бы и разойтись в коридоре после двух-трёх равнодушно-учтивых фраз, – разумеется, не узнав один другого. Кто мог подумать, что они буквально врежутся друг в друга – при таких поворотах судеб да с таких дальних виражей! Впрочем, в жизни случается и не такое.
– Это кто, Эйнштейн сказал: «Совпадения – визитная карточка Бога»? – проговорил Володя. Кажется, он даже прослезился. – Знаешь, братишка, я ведь твоё имя позабыл: Славик?
– Сташек… А я, Володя, помнил тебя всю жизнь, и всё, что ты говорил, помню: «Слушай своё дыхание, тогда будешь писать грамотно». И то, как учил: «Смотри: что покажется тебе некрасивым, то может быть ошибкой». Помню, как ты закладывал за ухо длинную чёрную прядь. Я тебя обожал, Володя! Я даже дерусь всю жизнь так, как ты меня научил.
– О да… – засмеялся тот и отёр ладонью слезу на чисто выбритой скуле. – А я вот больше не дерусь. У меня, помимо псориаза, целый букет разных немочей, как видишь. Не дерусь. Я, брат, совсем по другой части.
– По какой же?
– Деньги, деньги… – Володя интересно смеялся, поднимая брови, словно удивляясь самому себе. – Люди по-прежнему «гибнут за металл». А я им в этом помогаю: я – независимый эксперт, советник по инвестициям.
– Вот уж далёкая от меня область, – Аристарх усмехнулся. – Я знаю только: «Он был титулярный советник, она – генера-а-альская дочь!»
Володя вновь рассмеялся:
– Точно! Всю жизнь по этой части. Начинал с клерка, работал в огромных финансовых компаниях, затем был управляющим хедж-фондом, а последние лет десять считаюсь большой шишкой в своей области. Независимый консультант частных лиц, корпораций, аукционистов, банкиров… Страшными деньжищами ворочаю, как тот старый седой бес при котле с горящими грешниками; подбрасываю дровишки в костёр – пропащая душа!
Он повторил с грустной улыбкой:
– Пропащая душа, братишка. И неважно, сколько ты вбухаешь в благотворительность. Вижу я этих господ-благотворителей. Вот твоя профессия, это…
– Побойся бога, Володя! Если б ты знал, какое отребье я лечил. Полжизни был тюремным врачом.
– Ох!
– Стой, не дёргайся, давай ещё измерим давление.
Дважды в кабинет заглядывал уборщик-бедуин. Бедняга, у него наверняка свои планы на вечер. Надо ему дать спокойно тряпкой отмахать.
– …Уже выходим,
– «Краун Плаза», приличный отель, хороший номер, жаловаться не на что.
– Ещё бы. Отель из дорогущих. Что, если мы посидим там у тебя, на террасе, сейчас уже можно дышать. Перекусим, поболтаем…
– А спиртное? – подмигнул Володя.
– Не обещаю. Впрочем, грамм пятьдесят коньяку можно. Для расширения сосудов.
– Ха-а-роший доктор!
